Четыре всадника Темного Лорда

Дверь с тихим скрипом отворилась, и Пратт замер, судорожно вцепившись в холодную латунную ручку входной двери. Он не сразу осознал, что видит перед собой, и его мозг отказывался складывать ужасающую картинку в целое. На пороге, окутанные влажной мглой ночи, стояли двое. Малфой, бледный как полотно, удерживал на себе едва живую Пэнси. Обитателю квартиры на мгновение показалось, что перед ним не человек, а окровавленная груда плоти, усыпанная чудовищными ранами с ног до головы. Прямо поверх багрово-фиолетовых, цветом как гнилой плод, кровоподтёков зияли свежие, еле затянувшиеся порезы. Кожу на животе и ногах, казалось, сшили на скорую руку из десятков маленьких неровных кусочков, оставляя жуткий лоскутный узор. По правой щеке, затрагивая веко, раскинулась зловещая паутина ожогов и мокнущих волдырей, вызывающих под кожей холод. Механически шагнув вперёд, Дориан потянулся, чтобы взять возлюбленную под руку, принять её вес, забрать её боль. Но едва его пальцы коснулись холодной, липкой от пота и крови кожи локтя, Пэнси резко дëрнулась. — Не трогай, — прохрипела она, делая судорожный, неуверенный шаг вперёд. — Я сама. — Проходите, — отступив в сторону, сдержанно произнёс Пратт, подавив в себе леденящий душу ужас и беспокойство. Распахнув дверь шире, он поджал губы, наблюдая, как Пэнси, еле волоча ноги, медленно, мучительно прошла внутрь. Каждый её шаг отдавался в нём глухим стуком. Вязкое беспокойство сжимало горло, смешиваясь со злостью. Ведьма шла неровно, сильно и уродливо прихрамывая на правую ногу; вдоль бедра, через порванную ткань, тянулось огромное, мокрое кровавое пятно, под которым угадывались тускло-розовые повреждённые мышцы. Закрыв дверь, Дориан на мгновение прислонился к ней лбом, пытаясь перевести дух, а затем быстрым шагом направился в ванную к аптечке, судорожно перебрал флаконы с целебными настоями и мазями. Толкнув дверь в спальню, он бросил на пол книгу, чтобы та не закрылась, и оставил пузырьки на тумбе рядом с кроватью. Недолго думая, волшебник быстрым шагом вернулся обратно в коридор, пролетев мимо внезапных гостей, зацепил на кухне тонизирующее и обезболивающее зелья, захватил стакан и лишь потом вспомнил, что вода тоже не помешала бы. Он остановил взгляд на Пэнси, которая, опершись дрожащей ладонью о полированную поверхность комода, случайно смахнула с него пластиковый органайзер и пару папок. Бумаги веером рассыпались по полу. Её колени вдруг подкосились, тело бессильно повело в сторону. Инстинктивно, с силой, которой у неё, казалось, уже не могло быть, она вцепилась в декоративную выемку на фасаде комода, заменявшую ручку. Пальцы её побелели, костяшки выступили буграми под тонкой, изуродованной кожей. Она судорожно глотнула воздух, сумев устоять, и почти зашипела на Малфоя, который попытался её подстраховать. — Паркинсон, ты так себя просто угробишь... — обречëнно протянул легилимент, демонстративно отодвигая от неё кисти. — Довольно упрямства. Я тебя отнесу. — Заткнись, — процедила она, рвано проглотив воздух. — Не нравится — вали на хер. И в этот момент Дориан поймал её обессиленный, блуждающий взгляд. Где-то за туманом страданий, в самой его глубине, тлела знакомая, негасимая искра её упрямства. И волшебник внезапно с ужасающей ясностью понял, зачем она пришла именно сюда. Да, это была их квартира. Их общая крепость, где пахло её духами и его чаем, где на столе лежали её книги, а на полке стояли его виниловые пластинки. Она имела полное право возвращаться сюда, когда пожелает, и он всегда будет ждать её и принимать любой — изуродованной, сломанной, окровавленной. Но сегодня она пришла сюда в последний раз. Он видел это. Видел в неестественном движении, в каждом прерывистом, хриплом вздохе, в отчаянном, животном желании контролировать хотя бы собственное тело. Она не просто уходила. Она прощалась. Оставив спасательный набор у зеркала в коридоре, Дориан подошёл к ней ближе, но не в порыве помочь. — Прекрати, — его голос прозвучал неожиданно тихо, без истерики или злости, в нем была лишь непреложная констатация факта. — Ты достигла того, чего хотела. Доказала. Хватит. Пэнси покачнулась, и на этот раз её пальцы разжались. Она не падала, она медленно сползала по резному фасаду комода, оставляя на полировке влажный след от ладоней. И Пратт не стал ловить её, не бросился с рыцарской прытью. Он опустился на одно колено рядом ней, подставив себя, как подставляют землю падающему листу. Её плечо упëрлось в его колено, а голова упала ему на грудь. Он обнял её. Нежно, но так крепко, чтобы осколки её рассыпавшейся воли не разлетелись окончательно. Он прижал подбородок к её виску, чувствуя, как сквозь тонкие пряди волос пробивается жар. За спиной послышались удаляющиеся шаги, и входная дверь захлопнулась снаружи. — Я ненавижу всё это… — всхлипнув, выдохнула она в его джемпер, и в этих словах не было ни злобы, ни силы. — Ненавижу… Дориан не ответил. Он лишь крепче прижал её к себе, чувствуя, как её тело наконец начало сдаваться, предательски вздрагивая мелкими, отчаянными судорогами. Сначала это были лишь прерывистые хриплые всхлипы, застревавшие в горле, будто она и этому отчаянно сопротивлялась. Он чувствовал, как напряжена её шея, как сжаты челюсти. Но плотина была прорвана. Сначала из её груди вырвался сдавленный горловой звук, похожий на стон раненого зверя. А потом её тело разом обмякло, и тишину квартиры разорвал настоящий рёв — некрасивый, надрывный, полный немыслимой многолетней боли, которую прятали где-то глубоко-глубоко, за тысячей замков. Она не плакала, она рыдала, захлебываясь, давясь собственными слезами и слюной. Её пальцы, еще не разжавшиеся, впились в его джемпер, сжали складки ткани, будто пытаясь за них удержаться, пока мир рушился вокруг. Слёзы, горячие и солёные, хлынули ручьями, мгновенно пропитав грубую шерсть, смешиваясь с потом и кровью на её щеках. Она тряслась вся, от макушки до пят, а её дыхание рвалось короткими судорожными спазмами. Их отношения никогда не были лёгкими. С самого начала они напоминали хождение по осколкам — каждый шаг давался с болью, каждый неосторожный жест мог привести к новой ране. Паркинсон была крепостью с поднятыми мостами: неприступной, молчаливой, израненной предыдущими осадами. Несмотря на всю внешнюю эгоцентричность и язвительность, каждый шаг навстречу она делала, скрипя зубами, будто преодолевая невидимое сопротивление. За год она так и не нашла в себе сил познакомиться с консервативной, патриархальной семьёй Дориана, хотя прекрасно понимала — её, чистую кровь из древнего рода, примут без вопросов. Она скупо делилась прошлым: обрывочные воспоминания о холодном поместье, ни единого слова о бывшем муже и том, как рухнул их брак в клубах ядовитого дыма. Лишь изредка, пригубив виски, она смягчалась и с лёгкой, почти неуловимой улыбкой рассказывала о Малфое или Забини, и уж совсем скупо — о работе, отделываясь общими фразами. Пэнси практически не говорила о чувствах. Её любовь выражалась в действиях: в стремительных визитах, в дорогих, идеально подобранных подарках, в коротких записках, оставленных на подушке перед внезапным отъездом: «Скоро вернусь». Этого всегда казалось достаточно. Её сдержанность была частью её сущности, и Дориан научился читать её по едва уловимым признакам — по тому, как дрогнул уголок её рта, как на мгновение смягчился взгляд. Но в последние месяцы исчезло и это. Война сделала её жестче, заставила вновь ощетиниться и надеть на себя броню. И Пратт не был тем, кто сможет подавать ей оружие или прикрывать спину. Они оба это знали, но желание продлить ускользающее счастье было настолько сильным, что оба закрывали глаза до последнего. А сейчас было уже слишком поздно что-то исправлять. Он уже был до одури влюблëн, а она… нашла в нём спасение от жестокости прошлого и страха будущего. Дориан не пытался утешить Пэнси словами. Он просто держал. Одной рукой он прижимал её к себе, а другой гладил её волосы, избегая страшных ожогов на виске, водя ладонью по влажным от слёз и пота прядям. Волшебник раскачивался с ней едва заметно, как с ребёнком, давая ей выплакать эту тьму, эту агонию, которую она так яростно сдерживала до последней секунды. Он стал её якорем. Единственной твердыней в мире, который превратился для неё в хаос из боли и унижения. И Пратт принимал на себя всю эту боль, каждую судорогу, каждую слезу, каждое проклятье, впитывая их, как земля впитывает ливень. Он разрешил ей сломаться. Потому что, только сломавшись, можно было начать собираться заново. Сложно было сказать, сколько времени они так просидели. Минуту? Час? Может, и целую вечность, но её плач постепенно стих, превратившись в прерывистые, влажные всхлипы, а затем и в тихий, ровный стон. Тело, выплеснувшее всю ярость и отчаяние, обмякло, стало невыносимо тяжёлым и безжизненным. Только мелкая дрожь, пробегающая по плечам и спине, напоминала о недавней буре. Осторожным движением, отточенным за год невысказанной нежности, Дориан подхватил ведьму на руки. Она не сопротивлялась. Её голова беспомощно откинулась на его плечо, веки были сомкнуты, на ресницах застыли тяжёлые капли. Пэнси была легче, чем должна была быть, словно её выпотрошили, оставив одну обожжённую скорлупу. Проглотив свои эмоции, Дориан отнёс её в спальню, уложил на простыни, которые ещё пахли ею — дорогими духами с нотками жасмина и чего-то неуловимого, только её. Он действовал молча, методично, с сосредоточенностью лекаря на поле боя. Разрезал остатки одежды, обнажив чудовищную карту мучений Паркинсон, страдавшей за последние сутки больше, чем многим отведено на всю их долгую жизнь. Его руки не дрожали. Внутри всё кричало, но снаружи остались только ловкие, точные движения. Он промывал раны тёплыми антисептическими растворами, которые затягивали порванную плоть, сшивая её живыми серебряными нитями. Накладывал успокаивающие мази на ожоги, и те под его пальцами бледнели, оставляя после себя лишь розовые, свежие участки кожи. Он поил её обезболивающим и тонизирующим зельем, капля за каплей вливая ей в пересохший рот, и следил, как её дыхание становится глубже, ровнее. Он делал всё, что должен был сделать волшебник, друг, любовник. Но его взгляд не видел уже ни ран, ни крови. Он видел только её. Пэнси. Ту самую, что пряталась за бронёй и шипами. Ту, что сейчас, под слоем целебных снадобий и истощения, наконец показалась — беззащитная, сломанная, настоящая. Когда работа была окончена, он снял с себя запачканный джемпер, смыл с рук её боль и сел на край кровати. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов и её ровным, наконец-то спокойным дыханием. Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, отодвинул с её лба слипшиеся от слёз и пота волосы. Она не шевельнулась. Где-то за стенами начинался новый день. Где-то шла война. Где-то решались судьбы мира. Но здесь, в этой комнате, существовал только этот миг. Миг тишины после бури. Миг прощания, которое уже состоялось, даже если никто из них ещё не произнёс его вслух. Он был обречён. Обречён носить её в себе, как раковина носит жемчужину: больно, но бесценно. Обречён видеть её лицо в каждом проблеске мгновения тишины. Обречён на тихую одержимость, на то, чтобы её имя стало его безмолвной мантрой, молитвой, криком. И для него ничего не закончится, даже если она его оттолкнёт. Даже если они расстанутся. Даже если, проснувшись, она больше никогда в жизни не захочет его знать. Грëбаная тяжесть в груди переживёт всё. Паркинсон стала законом его Вселенной, гравитацией, которая не отпускает. Её пальцы слабо шевельнулись на простыне. Дориан замер, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Но она не проснулась. Исколотая ладонь со следами недавних швов нашла его руку и уцепилась за неё с силой утопающего, и он не отпустил её. Его пальцы сплелись с её пальцами — осторожно, стараясь не потревожить свежие шрамы, но твёрдо, чтобы даже в забытьи она знала: он здесь. Он прикоснулся губами к её костяшкам, к той части руки, что не была тронута болью. Его губы, шершавые от холода и усталости, были безмолвной печатью на её бледной коже. Не поцелуй, а клятва, оставленная на коже. Обет, выжженный в плоти. — Я с тобой, — прошептал он в тишине комнаты, пахнущей жасмином и кровью. — Всегда. Она не ответила. Глубокий лекарственный сон уже унёс её в пучину забвения, где не было ни боли, ни войны, ни необходимости быть сильной. Но её пальцы, судорожно сжатые вокруг его, ответили ему — неосознанным, инстинктивным спазмом. Дориан не двигался. Он сидел на краю кровати, скованный её хваткой, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Спина затекла, пронзительная боль колом засела между лопаток, а холодный пол немилосердно морозил босые ноги, но он не замечал дискомфорта. Всё его существо было сосредоточено на точке соприкосновения их рук. На едва уловимом, словно крылья мотылька, пульсе под повреждённой кожей её запястья. Часы на камине пробили четыре, их медный, усталый голос разорвал тишину, словно удары молота по наковальне. Свинцовый рассвет уже подкрадывался к окнам, размывая ночь в грязновато-серый, промозглый сумрак. Он гасил свечи, одна за другой, и каждая угасшая свеча оставляла в воздухе шлейф палёного воска и уходящей ночи, погружая комнату в полумрак, где очертания её лица стали мягче, а свежие шрамы менее явными, затаившимися в синеватых тенях. Теперь она была просто Пэнси. Измученная, обессиленная, его Пэнси. Пока ещё его. Он не отрывал от неё взгляда, пока ночь за окном медленно таяла, уступая место бледному, безрадостному рассвету, который крался по комнате, окрашивая всё в тона мокрого и остывшего пепла. Волшебник видел, как под тонкими, почти прозрачными веками бегают тени снов, как сухие, потрескавшиеся губы чуть шевелятся, выдыхая беззвучные слова. Он изучал её изгибы и линии, стараясь впитать в себя как можно больше деталей, мечтая хоть ненадолго замедлить неумолимое течение времени. Её дыхание стало глубже, ровнее, перестало быть поверхностным и прерывистым. Пальцы в его руке слабо дрогнули, и это движение, крошечное и едва заметное, отозвалось в нем громом. Он замер, чувствуя, как её сознание, тяжёлое и мутное, как поднимающийся со дна ил, медленно всплывает из глубины целебного забытья. Паркинсон вяло, с едва уловимой дрожью в запястье попыталась вытащить руку, но Дориан не отпустил. Его пальцы, сплетённые с её израненными пальцами, не сжались сильнее, но и не ослабли, и внутри него, в самой глубине груди, появилась металлическая горечь. Пэнси медленно открыла глаза. В них больше не было ни паники, ни страха, лишь тяжёлая, всепоглощающая усталость и смутное осознание происходящего. Её затуманенный взгляд скользнул по их сплетённым рукам, затем медленно, нехотя поднялся на его лицо, выискивая ответы в его осунувшихся чертах, в тенях под его глазами. И она ничего не сказала. Не спросила, что произошло, не потребовала объяснений. Возможно, она всё помнила. Возможно, понимала всё без слов, чувствуя тяжесть ситуации каждой клеткой своего измождëнного тела. Глубоко вдохнув, ведьма снова попыталась высвободиться, но на этот раз настойчивее. Её брови чуть сдвинулись, прорезав бледную кожу тонкой морщинкой, в глазах, словно отблеск от старой раны, мелькнула тень привычного напряжения, но в нём не было сил. Не было истинной решимости. Она отрицательно мотнула головой, глядя на него, и её тяжёлый взгляд был настолько мучительным, что внутри всё похолодело. В нём ещё теплилась искра нежности, о которой Дориан так грезил, но печаль и долг, как старые безжалостные палачи, нещадно топили её в янтарной глубине. — Тебе больше нельзя находиться со… — её голос был чуть громче шëпота, хриплый и разбитый, обрывок фразы, затерявшийся в утренней сырости. — Нет, — резко, почти отчаянно перебил её Пратт. — У меня есть ещё немного времени, — он нагнулся вперёд, прислонившись горящим от бессонницы лбом к её прохладной руке. — Совсем немного. Пожалуйста. Он чувствовал, как её ладонь дрогнула. Она снова попыталась отстраниться. Слабый, почти инстинктивный порыв, но он не двинулся с места, прикованный к ней своим весом, своей мольбой, своим отчаянием. Его собственное дыхание застряло в горле, превратившись в тугой, болезненный комок. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое, как похоронный саван. Он слышал, как за окном просыпаются птицы, их беззаботный щебет казался кощунственным на фоне тихой агонии в этой комнате. Она не оставляла ему выбора. Он позволил ей плакать. Позволил сломаться. И позволит сделать то, за чем она пришла: оттолкнуть его. Дориан мог бы сопротивляться, возмущаться и говорить длинные красивые фразы о том, что война закончится, они обязательно её переживут и будут вместе, но это звучало бы жалко. Он с самого начала знал, что ведьма выбрала его за уязвимость. Её слово было громче. Её положение выше. Её боевое превосходство неоспоримо. И он с легкостью пожертвовал своим эго в угоду её комфорта, но оказался очарован ею сильнее, чем мог себе представить. — Я понимаю. — Пратт сдавленно улыбнулся, потянувшись за её палочкой, лежащей на тумбе рядом с графином воды, — я ведь журналист… У меня неплохо с логикой, — пальцы коснулись холодного древка, и он поднял взгляд на наблюдающую за ним ведьму. — Скорее всего, ты отправишь меня за океан, как и своих родителей, — он заметил. как Пэнси судорожно вдохнула и на её шее проступили сухожилия. — И тебе неважно, захочу я этого или нет. Это гарантирует мне безопасность, — он поджал губы, несколько раз коротко кивнув. — Я не хочу, — Дориан протянул ей палочку. — Я обязательно найду способ сбежать на полпути или улизну по прибытии, — он сжал древко в её ладони и прислонил к своему виску. — И это всё окончательно испортит, — его губы расплылись в болезненной улыбке, когда на глазах ведьмы проступили слёзы. — Если ты хочешь забрать себя у меня, то забери полностью. Иначе я попытаюсь вернуться.