Четыре всадника Темного Лорда

Дверь за спиной Забини с тихим щелчком захлопнулась, словно крышка гроба. Звук его удаляющихся шагов тонул в тихом шелесте ветра, разгуливающего по пустынному дворику, заставляя Теодора вслушиваться внимательнее. Воздух в холле, и без того спёртый и тяжёлый, будто сгустился, превратился в тягучую плотную субстанцию, наполненную звонкой зловещей пустотой. Не просто молчание, а гнетущее, насыщенное ожидание звука. Стоя лицом к двери, недвижимый, как каменная статуя, анимаг скучающе разглядывал верхний левый косяк. Домовик за его спиной неловко переминался с ноги на ногу, видимо, не в силах выдержать повисшее в воздухе напряжение. Казалось, даже пылинки застыли в немом ожидании. Глубоко вдохнув воздух, отдававший затхлостью и медью, Нотт, наконец, нарушил тишину. — Риглз, то, о чём я тебя попрошу сейчас, не входит в твои обязанности. Ты можешь отказаться, и в этом не будет ни капли твоей вины. — Риглз живёт, чтобы служить благородному дому Ноттов, — без малейшего промедления и с лёгким трепетом в голосе откликнулся эльф. — Любые ваши слова — закон для Риглза. — Это не приказ, — резко, почти отрывисто парировал Теодор, и его губы сложились в тонкую линию. — Это просьба. Ты ведь видел? Видел, что этот человек сделал с Пэнси и Гермионой? — Риглз… Риглз очень переживает за мисс Паркинсон, — прошептал домовик, его большие глаза наполнились влагой, и он опустил взгляд на свои длинные пальцы. — И видел, как господин переживал за леди Грейнджер… Что Риглз может сделать, чтобы помочь хозяину? — Сначала позаботься о тех двоих, что внизу, — разворачиваясь к эльфу, отдал распоряжение Нотт. — Они должны выжить. Оба, — тень от его фигуры легла на стену, исказившись в причудливую форму. — Не трать силы на незначительные раны, просто не дай им умереть. Когда закончишь, запри их, достань литр бадьяна и возвращайся ко мне. Я подойду вскоре. — Слушаюсь, хозяин, — эльф кивнул и исчез, оставив после себя лишь завихрение затхлого воздуха. Теодор застыл на месте, вперив взгляд в то место, где только что стоял маленький слуга. Он прислушивался. Прислушивался к шëпоту дома, к его многоголосию: едва уловимый треск стареющих балок, завывание ветра в щелях, шорох собственной крови в висках. И сквозь этот нарастающий гул, словно из-под земли, прорвалось недовольное, захлёбывающееся, почти истеричное мычание Эдриана. Обернувшись на звук, анимаг чуть приподнял плечи. Его взгляд скользнул по полу, где алела наскоро затёртая багровая дорожка, оставленная Пьюси. Она вела вглубь дома, в кромешную тьму коридора. Скорее всего, в кухню или в столовую. Риглз всегда умел интуитивно подбирать самые подходящие места для финального этюда, чутко подстраиваясь под настроение хозяина. Участь Эдриана была предрешена в тот миг, когда Нотт переступил порог этого гадюшника. Но он мог подождать. Сейчас Теодора интересовало нечто иное, куда более важное и горькое. Он медленно направился к лестнице. Его шаги по скрипучим, проваливающимся ступеням звучали глухо, отмеряя время, которого, казалось, было одновременно и слишком много, и катастрофически мало. Он не бежал, не летел стремглав. Каждое его движение было выверенным, контролируемым, но под этой ледяной, непроницаемой оболочкой клокотала и бушевала лава слепой ярости, готовая в любой момент вырваться наружу. Он снова замер у двери. Вторая справа. Дерево было старым, пористым, испещрённым зазубринами, царапинами и тёмными пятнами, природу которых было несложно угадать. На латунной ручке, тускло поблёскивающей в полумраке, он разглядел тёмные засохшие отпечатки пальцев, смешанные с уличной грязью и чем-то бурым, почти чёрным. Кровь. Не её. Его. Пьюси. Оставленная в тот миг, когда он дёргал её на себя, желая встретить гостей лично. Теодор брезгливо толкнул дверь. Та с тихим, протяжным скрипом отворилась, пропуская его внутрь. Кисловато-сладкий удушающий коктейль из меди, пота, страха пахнул на него из комнаты. Запах насилия. Он въелся в пыль на полу, в облупленные обои с безвкусным цветочным узором, в сам воздух. Словно в склепе. Под этой вонью угадывалось амбре старого дерева, дрянного одеколона и клубники… Приторной химозной клубники. Свет из единственного засаленного окна, прикрытого драной занавеской, был тусклым и болезненно-желтоватым. Он выхватывал из полумрака уродливые детали, оттеняя их грязными неровными пятнами. Посередине, как жертвенный алтарь, стояла массивная деревянная кровать с железным шаровым фигурным изголовьем. Продавленный матрас был застелен серой, грубой тканью, на которой алели ржавые разводы и свежие, липкие пятна крови. Они были разных размеров: большие, расплывчатые лужицы, где ведьму бросали, и маленькие, в виде брызг и вееров, где били. Возле изголовья к массивным дубовым балкам спинки были привязаны несколько обрывков грубой, колючей верёвки. Волокна были перекручены, неестественно растянуты, на них остались немые свидетельства борьбы: взлохмаченные нити, перетёртости и запёкшаяся бурая кровь. Теодор машинально представил тонкие, хрупкие запястья Грейнджер, скрученные этими жгутами, и вспомнил её кожу, стёртую в кровавое месиво от отчаянных, судорожных попыток вырваться. Его взгляд скользнул по полу. Там, рядом с ножкой кровати, валялись другие обрывки верёвок — аккуратно перерезанные. Значит, она всё же пыталась освободиться? Или… или это сделал Пьюси, чтобы перевязать её иначе, дать себе больше доступа, больше контроля… В памяти всплыли крупные ссадины, оставленные меж девичьих бёдер. Теодор заставил себя дышать ровнее, но каждый глоток воздуха обжигал лёгкие, пропитывая их грязью. На простом деревянном столе у стены, рядом с покосившейся свечой в железном подсвечнике лежал тот самый хлыст. Короткий, с грубой кожаной оплёткой на рукояти, отполированной потом ладоней, и несколькими хвостами из толстой, жёсткой чёрной кожи. На конце каждого хвоста был прикреплён маленький, отточенный до бритвенной остроты металлический шип. Они поблёскивали в полумраке тусклым зловещим блеском. На нескольких шипах, а также на самой кожице хлыста виднелись бурые засохшие следы. Теодор почти видел, как эти шипы впиваются в её кожу, рвут её, оставляя на спине те самые воспалённые кровоточащие полосы. Он медленно обошёл кровать, каждый шаг отдавался гулко в тишине. На пыльном паркете он увидел отпечаток — небольшой, но чёткий след от каблука грубого ботинка. Не её крошечной обуви. Значит, он стоял здесь. Наблюдал. Наслаждался зрелищем. Нотт закрыл глаза. И картина сама развернулась перед ним, яркая, мучительно детализированная, выжженная подсознанием. Он видел Гермиону, привязанную к этой проклятой кровати, испуганную, униженную, отчаянно пытающуюся вырваться. Слышал её сдавленные, задыхающиеся рыдания, прерывистое, частое дыхание. Видел Пьюси, стоящего здесь, с хлыстом в руке, с той самой самодовольной, животной ухмылкой на отёкшем лице. Слышал свист воздуха и глухой влажный удар кожи о кожу, за которым последовал её сдавленный, разрывающий сердце вскрик. Видел, как ублюдок бросает хлыст и наклоняется над заплаканной ведьмой, оставляя тот самый животный укус на её шее, словно метя свою жертву. Его грязные пальцы, испачканные в её крови, касаются её кожи, рвут остатки одежды… В висках у анимага застучало, зазвенело. Тошнотворная волна ярости, горячая, слепая, всесокрушающая, подкатила к горлу, сжимая его тисками. Он схватился за спинку кровати, и та жалобно затрещала, издав скрипучий стон. Перед глазами поплыли багровые круги, мир сузился до точки. Теодор жаждал уничтожить эту мерзкую трусливую тварь. Он хотел снести этот дом до основания, стереть каждую пылинку в небытие, чтобы ничто, никогда и нигде не напоминало о том кошмаре, который Гермиона здесь прошла. Но это было слишком милосердно. Сделав глубокий, медленный дрожащий вдох, Теодор ощутил эфемерный раздражающий аромат. Запах страха, её страха. Он ударил в ноздри больнее и унизительнее любого физического удара. Пожиратель распахнул глаза, и его взгляд упал на маленький, почти невидимый клочок ткани, зацепившийся за шершавую древесину под кроватью. Кусочек её футболки. Он осторожно поднял его и до боли прикусил щёку. Ткань была мягкой, хлопковой, и на одном краю алело маленькое красное пятнышко. Нотт сжал этот клочок в кулаке и взял хлыст со стола, напоследок обводя комнату тяжёлым взглядом. Он всё запомнил, впитал в себя, впечатывая в память каждую деталь, каждый след, каждую пылинку. Как доказательство. Как улику. Как безапелляционный приговор. Прихватив с собой провонявший медью сувенир, Теодор развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, ставя точку. Осмотр окончен. Приговор вынесен. Теперь оставалось лишь привести его в исполнение. И первым пунктом в этом списке был тот, кто ждал внизу. Нотт не соврал: он не будет убивать его. Это слишком лёгкая судьба для наглого, безмозглого уëбка, возомнившего себя неуязвимым. Спуск по лестнице был не движением, а мерной, безжалостной пульсацией. Каждый шаг отдавался в тишине дома размеренным ударом, предвестником бури. Металлические шипы на кожаных хвостах хлыста тихо позвякивали при каждом шаге, словно цикады смерти, готовящиеся к пиршеству. Воздух на первом этаже изменился: в нём появились горьковатые нотки бадьяна. Эльф не подвёл. Риглз стоял посреди прихожей, вытянувшись в струнку. Его большие глаза были полны мрачной решимости. На простом деревянном табурете рядом с ним стоял глиняный кувшин, из горлышка которого тянулся едкий травянистый пар. — Всё готово, хозяин, — прошептал эльф, его голос скрипел, как старая дверь. — Они живы. Заперты. Бадьян здесь. Этот... Этот человек ждёт. Теодор лишь кивнул, его взгляд скользнул мимо домовика и устремился вглубь коридора, к приоткрытой двери на кухню. Оттуда не доносилось ни звука, лишь знакомый запах страха, но отдающий гнилью и коньяком. — Кувшин на кухню, — отрывисто бросил Нотт своему слуге и двинулся вперёд. Волшебник остановился на пороге, скользнув оценивающим взглядом по декорациям. Кухня была такой же обшарпанной и пропахшей пороком, как и весь остальной дом. Низкий потолок, закопчённый до черноты жиром, давил сверху. Стены, когда-то выкрашенные в какой-то грязно-жëлтый цвет, теперь были покрыты слоем бурых подтёков, пятнами плесени и жирными мазками. В центре стоял грубый кухонный стол из сколоченных досок, испещрённый зарубками и въевшимися пятнами, а рядом на покосившемся стуле сидел Пьюси. Его руки были грубо заломлены за спинку и стянуты той же колючей верёвкой, следы которой Теодор видел наверху. Его ноги были привязаны к ножкам стула, а башка безвольно свисала на грудь. Из распухшего носа и рта, забитого грязным кляпом из тряпки, капала на окровавленную рубаху густая слюна, смешанная с кровью. Он издавал тихие, хриплые, захлёбывающиеся звуки, но, услышав рядом шаги, дёрнулся, подняв голову. — Итак, — с наслаждением протянул Нотт, обходя Пьюси по кругу, как хищник добычу. — Риглз выбрал самое подходящее помещение для наших с тобой весёлых игр. — Он остановился, наклонился, и холодная рукоять хлыста с тупым стуком ткнула пленника в скулу, заставив того дёрнуться. — Ты же помнишь, какой прекрасный у нас был план? Пытаясь поймать взгляд собеседника, Эдриан быстро заморгал. Его глаза, заплывшие от побоев и отёков, блестели в полумраке кухни неосмысленным ужасом. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, но грубые верёвки глубже впились в запястья, сорвав с кожи запёкшуюся кровь. Тихое, безнадёжное бормотание вырвалось из-под пропитанного слюной и кровью кляпа, и Теодор лениво скривился. — М-м-м? Что-то не разобрать, — скучающе отметил он, кончиком хлыста проводя по мокрой, липкой от слюны щеке пленника. — План, Пьюси. Мы договаривались, что если я найду на Гермионе одну царапину, то ты сожрëшь свои пальцы. Но представляешь... — покрутив в руках отполированную тысячами прикосновений кожаную рукоять, волшебник склонился ближе, и в его глазах мелькнула лёгкая, почти обидчивая горечь. — На ней была не одна царапина. Кожаные жгуты со свистом разрезали застоявшийся, спёртый воздух, пахнущий плесенью и ржавчиной. Удар пришëлся в полную силу, наотмашь, без предупреждения. Эдриан взвизгнул. Коротко, высоко и жалко. Металлические шипы на конце хлыста рассекли кожу на его щеке, оставив три аккуратных, почти параллельных пореза. Тонкие алые линии проступили мгновенно, медленно наливаясь густой тёмной жидкостью. Один из шипов прошëл в полудюйме от нижнего века, чуть не задев глаз, и алая капля скатилась на ресницу, заставив её трепетно задрожать. Эдриан замер на мгновение, его тело обмякло в парадоксальном облегчении от того, что первый удар вышел не таким уж и ужасным. Но, заметив, как Нотт медленно растягивается в широком оскале, он дико заверещал сквозь тряпку. Так отчаянно и безнадëжно, что даже стены, пропитанные годами страданий, казалось, сжались. Идиот. — Какая примитивная игрушка. Прямо как у детей, — с отвращением бросив хлыст на массивный деревянный стол, брезгливо произнес Теодор и театрально развëл руками. — Но мы ведь с тобой взрослые, правда? Мы можем позволить себе играть с чем-то посерьëзнее. Его холодный взгляд скользнул по комнате, выискивая возможности. Он окинул громоздящуюся в раковине груду грязной посуды, покрытой липкой, мерцающей в тусклом свете плёнкой, затем повернулся к ряду кривых, облезлых кухонных шкафов, когда-то выкрашенных в жёлтый, а теперь покрытых слоями грязи и жира. Нотт начал открывать ящики по одному. Дерево скрипело, железные ручки лязгали, будто в страшной боли. Он не искал что-то конкретное, а лишь знакомился с инструментарием новой территории. Его длинные пальцы провели по лезвиям поварских ножей разного калибра, от длинного и узкого обвалочного ножа до короткого, толстого и тяжёлого тесака с зазубренным краем. — Последние годы своей жизни я думал, — проверяя подушечкой большого пальца тупую зазубренную кромку старого металла, протянул Нотт, — что не способен ценить кого-то больше, чем себя, — он спокойно, с методичностью шеф-повара, готовящегося к изысканному ужину, выложил на заляпанную столешницу пару пригодных экземпляров. — Однако оказалось, что я могу обладать даже более возвышенными чувствами. Его пальцы наткнулись на несколько баночек со специями, застрявших в углу ящика. Он достал их, с любопытством заглянув внутрь: крупная соль, ярко-оранжевое карри, сушёный тёмный тмин… Не самый стандартный набор для пыток, но и он мог пригодиться, создавая неповторимый, жгучий букет ощущений. — Знаешь, я чуть с ума не сошëл, когда она пропала… — достав массивную разделочную доску из твёрдого дуба, покрытую глубокими, почерневшими от времени бороздами, он положил её на столешницу. — А когда нашёл, то преисполнился радостью, — Теодор обернулся на вынужденного собеседника через плечо, и в его глазах вспыхнул странный, неистовый огонёк. — Но не до конца… Он взял в руку широкий тесак, медленно провёл пальцем по обуху, оценивая его неуклюжий вес и смещённый баланс. Туповат, с зазубринами, ржавый у основания. Но для его целей это было даже лучше: такой инструмент не режет, а рвёт, дробит, мнёт. Отличное резюме. — Радость была омрачена, — продолжил он, открывая следующий ящик с лязгом, — осознанием того, через что ей пришлось пройти. И из-за кого? — иронично, почти сожалеюще усмехнулся Нотт, покачав головой. — Из-за какой-то грязи. Его взгляд упал на старую газовую плиту, её эмаль была покрыта толстым слоем накипи и бурыми подтёками. Он по-хозяйски прошествовал к ней, резким движением повернув краны. Конфорки с сухим щелчком вспыхнули синими коптящими языками пламени, которые принялись лизать грязное железо, наполняя воздух едким запахом газа и гари. Лишь после этого он повернулся к своему пленнику, его силуэт теперь подрагивал в горячем мареве, искажаясь и принимая демонические очертания. В дверях, окутанный тенями, показался Риглз. Он молча левитировал тяжёлый глиняный кувшин, полный бадьяна, и поставил его на стол. Прямо перед хозяином гадюшника. Тот вздрогнул от неожиданности, и Теодор с силой втянул в лёгкие его растекающийся ужас. — Мы оба с тобой уроды, — голос Нотта прозвучал на удивление мягко, почти душевно, словно он делился сокровенным. — Я тоже люблю яркие представления и эффектные декорации, — он ловко стянул с себя мешающую движениям мантию и отшвырнул её в угол, без стеснения демонстрируя торс, на котором красовались свежие царапины от медвежьих когтей. — Но я хуже, — его лицо растянулось в широкой, многообещающей, абсолютно безумной улыбке, в которой не было ни капли радости. — И сейчас я покажу тебе, насколько.