Четыре всадника Темного Лорда

Воздух на кухне загустел, превратившись в тягучий, обжигающий гортань коктейль из страха, газа и предвкушения. Он был плотным, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие, смешиваясь со сладковатым запахом старой крови и пота. Синие язычки пламени на плите лизали грязные, покрытые столетиями жира и нагара конфорки, отбрасывая на стены, обитые потрескавшейся коричневой клеёнкой, пляшущие тени, которые сливались в причудливых существ. И Теодор был центром этого ада. Его взгляд, холодный и безжизненный, скользнул с перекошенного лица Эдриана на массивный тесак, лежащий на заляпанном столе. Тупое, покрытое рыжей паутиной и тёмными брызгами лезвие играло в отсветах огня тусклыми бликами. — Мы начали с пальцев, — напомнил Нотт, ощущая, как безумие танцует у него внутри, заполняя каждую клеточку ледяным восторгом. — Но, как я уже сказал, царапин было больше одной. Гораздо больше. Он медленно подошёл к столу. Его длинные бледные пальцы обхватили потрёпанную деревянную рукоять тесака, идеально скользнувшую в ладонь. Инструмент лежал в его руке как продолжение воли: тяжёлый, неотвратимый, лишённый всякого изящества, но прекрасный для грубой, рубящей работы. — Двадцать семь, — вкрадчиво произнёс Теодор, указывая тупым кончиком тесака на собеседника. — Я насчитал на ней двадцать семь отметин. И запомнил. Каждую. Пытаясь отодвинуться вместе со стулом, Эдриан заметался из стороны в сторону, но грубые верёвки впились в его тело, а дерево лишь жалобно заскрипело по линолеуму, покрытому липкими разводами. Его глаза, полные бездонного, животного ужаса, были прикованы к ржавому лезвию. — Не будем тянуть, — игриво предложил волшебник, сделав шаг вперёд. Быстро, без размаха, с ужасающей практичностью лезвие опустилось на пальцы Пьюси, лежавшие на колене. Удар был не режущим, а дробящим, тупым и сокрушающим. Раздался глухой влажный хруст — звук ломающихся мелких костей и рвущихся под давлением сухожилий. Волшебник издал нечто среднее между воплем и хрипом. Звук, захлебнувшийся в грязном кляпе. Его тело напряглось до предела, выгнувшись в неестественной дуге, а сухожилия на шее натянулись как струны. Тряпка, пропитанная слюной и рвотными массами, чуть не выпала изо рта. На колене, где секунду назад лежали пальцы, теперь зияло кровавое месиво из раздробленных фаланг, разорванной кожи и тёмно-багровой мышечной ткани. Теодор наблюдал за агонией скучающе, слегка приподняв бровь. Лишь вспыхнувшая холодная искорка азарта в его глазах выдавала истинное, глубинное удовольствие. Он с оглушающим грохотом бросил окровавленный тесак на стол и вся кухонная утварь вокруг вздрогнула. — Слишком быстро, — с лёгким разочарованием произнёс он, смакуя каждый звук. Он облизнул губы, словно пробуя на вкус испуг жертвы. — Кто же знал, что ты такой хлюпик. Он небрежно повернулся спиной к своей добыче, всем видом показывая абсолютное уничижительное пренебрежение, и направился к плите. Его взгляд скользнул по грязным кастрюлям. — Знаешь, маглы всё-таки чудесные создания, — констатировал он задумчиво, проводя длинным пальцем по пыльной, жирной поверхности варочной панели, оставляя на ней чистую полосу. — Магия — это, бесспорно, прекрасно, однако раз мы находимся в таком восхитительном антураже… — он широко, с пафосом раскинул руки, оглядывая захламлённую, пропахшую нищетой и плесенью кухню, — …почему бы нам не воспользоваться всеми благами твоего гостеприимного дома? Нотт достал из складок мантии свою палочку, шепнул: «Акцио», и стул вместе с трепыхающимся Пьюси, скрипя ножками по полу, переместился ближе. Тот ошалелыми стеклянными глазами, полными слёз, смотрел на своего мучителя, пытаясь предугадать следующее движение. — Я думал над тем, что она чувствовала, когда твои пальцы к ней прикасались… — Теодор методично высвободил правую руку Эдриана из грубых верёвок, которые уже врезались в запястье багровыми бороздами. — И решил, что тебе стоит тоже это ощутить… Глядя в расширяющиеся от ужаса глаза жертвы, он положил его ладонь прямо на синее, почти невидимое в свете дня пламя. Тот заорал, глухо и безнадёжно, пытаясь выдернуть кисть. Нотт отрицательно покачал головой, словно упрекая непослушного ребёнка, и сильнее сжимая запястье своими ледяными пальцами. Помещение заполнил едкий, тошнотворный запах палёной кожи. — Нет-нет, — Нотт сильнее сдавил дрожащую, вырывающуюся руку Пьюси, глубже вдыхая аромат гари. — Ещё недостаточно. Мне кажется, её ощущения были куда сильнее. Глубже. Из глаз Эдриана брызнули слёзы, смешиваясь с потом на щеках. Сдавленные, удушаемые кляпом крики сменились истошными немыми воплями, разрывающими горло изнутри. Когда его глаза закатились, обнажив белки, Теодор брезгливо снял с огня покрытую пузырями плоть. Её вновь оплели грубые верёвки, впиваясь в свежий ожог, и пленник снова завопил, но уже тише. Теодор опёрся ладонями на подлокотник стула, наклонился, приблизив своё невозмутимое лицо к лицу Пьюси так близко, что тот инстинктивно отстранился. — Дыши полной грудью, — широко улыбнувшись, произнёс Нотт. — Мы только начали. Ты, кстати, какой салат любишь больше: горячий или холодный? Я вот обожаю тёплые закуски. Притянув заклятием необходимое, он с преувеличенной брезгливостью, недовольно сморщив нос, отправился за миской. — Ну, я же не варвар, — иронично заявил Теодор и, взяв помятую тару, вернулся к дрожащему Пьюси. Высвободил его вторую, нетронутую, руку. — Я предпочитаю более крупную нарезку, однако сегодня сделаю исключение. В честь твоего гостеприимства. Как бы тот ни старался, ни выкручивал кисть, пытаясь выдернуть её, железная хватка врага была слишком крепкой, его пальцы впились в запястье словно тиски. Нотт сжал его с такой нечеловеческой силой, что кости захрустели. Эдриан зажмурился от пронзительной боли, а затем снова заверещал. Его кровь закипала в пламени, а кожа на тыльной стороне ладони покрывалась волдырями и чернела. — Чувствуешь? — с интересом глядя на то, как кожа сворачивается и пузырится, иронично спросил Теодор. — Думаю, на её душе тоже останутся ожоги. Неизлечимые. В нос ударил густой, въедливый запах горелого жира. На пороге бесшумно появился Риглз с глиняным кувшином, от которого тянуло сладковатым ароматом бадьяна. Его хозяин коротко кивнул, молча указывая на залитую кровью столешницу. По руке Эдриана пошла судорога, мышечные волокна задёргались в агонии, и Нотт наконец отпустил его, с лёгким отвращением оттолкнув обугленную конечность. — Однако готов отдать дань твоей изобретательности, — взяв массивный нож для разделки мяса, он небрежно взмахнул палочкой, притягивая стул с жертвой ближе. — БДСМ — интересная практика. Надо будет как-нибудь изучить её подробнее. После этих слов Нотт одним точным движением отрубил сразу два пальца — указательный и средний. Пьюси подскочил на стуле, истошно заорав. Звук рваный, полный невыносимой боли. Солёные слезы непрерывно стекали по его грязному, искажённому гримасой лицу. Теодор лениво обмакнул два пальца в бадьян и плеснул тёмную, вязкую жидкость на дёргающуюся окровавленную кисть. Зелье, шипя, впиталось в плоть, вызвав новую спазматическую волну судорог, затягивая раны. — А какой же потрясающий был план с двумя недоумками, которые вырезали мышцы из Пэнси, — с болезненной ностальгией протянул Нотт, разглядывая лезвие ножа. — Оригинально. По-своему даже искусно. Эдриан замер, не в силах сделать вдох, его грудная клетка застыла. Поджав губы, Теодор нехотя вытащил промокший кляп, предварительно наложив на жертву заклинание немоты. Беззвучный стон вырвался из перекошенного рта. — Да что ж ты вопишь, как малое дитя, — саркастично фыркнул Нотт, с тем же методичным видом отрубая мизинец, — заживёт. Магия, знаешь ли. Я не собираюсь тебя убивать. Это было бы слишком милосердно. Так же методично он отрубил остальные пальцы, после каждого удара на мгновение прижимая палочку к культе, останавливая фонтанирующую кровь и запекая рану, оставляя аккуратные обугленные шрамы. Пару раз пришлось прерваться: болевой шок, к сожалению, никто не отменял. Нотт с досадой цокнул языком и отправил Риглза за обезболивающим зельем. Оно не должно было перекрыть все ощущения полностью, но его должно было хватить, чтобы сердце ублюдка не остановилось раньше времени. — Риглз, и ещё зелень захвати, — бросил Нотт через плечо, снова погружаясь в работу, — что-нибудь пряное. У нас сегодня авторская кухня. Импровизация. Затем он взял тонкий нож для обвалки и, опершись на столешницу, задумался. Отделять член от тела ему было в принципе не впервой, однако в сидячем положении это могло вызвать трудности и излишнюю кровопотерю. Слегка пораскинув мозгами, он парализовал тело Эдриана, но оставил ему незамутнённое сознание. Даже с учётом солидного опыта свежевания, лужа крови была слишком большой. Нотт недовольно цокнул, применяя заклинание Вулнера Санентур, чтобы не потерять своего неразговорчивого пленника. — Какой, однако, несущественный ингредиент, — случайно мазнув перепачканным пальцем по подбородку, проворчал Нотт. — Надо бы свериться с граммовками, не хочу, чтобы ты остался голодным. Вернув Эдриана в прежнее положение, Теодор пододвинул его к столу, заботливо, почти отечески похлопал по неподвижному плечу и взял одну из банок — с крупной, серой каменной солью. — У блюда должен быть вкус, — произнёс он, подходя к корчащемуся в тихом параличе Пьюси, но замер над миской с окровавленными обрезками, сделав вид, что задумался. — Хотя, если вдуматься… вряд ли кто-то солит дерьмо, верно? Это уже моветон. Он задумчиво постучал длинным пальцем по жестяной солонке, и его взгляд упал на обугленную плоть на руке жертвы. Скучающе свернув крышку, Нотт наклонил ёмкость, и грязно-белый песок густой струйкой посыпался вниз, плавясь и впитываясь в потемневшую сочащуюся лимфу. Тело Эдриана выгнулось, мышцы напряглись до предела, а глаза закатились так, что были видны только белки, испещрённые лопнувшими сосудами. Немой звук из его открытого рта превратился в непрерывный мысленный крик, который был слышен только ему одному. — Что-что? — спросил Теодор, делая вид, что вслушивается в беззвучные вопли. — Есть возражения против рецепта? — волшебник, театрально поднеся руку к уху, прищурился. — Нет? Не слышу. Что ж, тогда считаем, что единогласно! Закончив с приготовлениями, анимаг поставил перед своим безголосым собеседником миску с кроваво-алым дымящимся месивом и сел рядом на табурет, приняв непринуждённую позу. — Ну что, ложечку за Пэнси? — мягко, улыбнулся Нотт, зачерпнув полную ложку отвратительной массы. — Открывай рот, дорогой. Аппетит приходит во время еды. Пьюси истошно замотал головой — единственным, что ещё могло двигаться. Теодор вздохнул с преувеличенным, почти комическим разочарованием. Он молниеносно схватил валявшуюся рядом рукоять отбивного молотка и со страшной силой треснул ею в челюсть Эдриана. Раздался сухой треск. Сломался зуб. Челюсть беспомощно отвисла, перестав слушаться хозяина. Придержав голову, свободной рукой Нотт влил в распахнутую глотку содержимое миски. Пленник давился, захлёбывался, багровея, его тело сотрясали рвотные спазмы, но Нотт заставлял его глотать, сжимая горло и нос, пока тот не проглотил всё до последнего кусочка. — Вкусно? — поинтересовался Теодор, с отвращением отпуская его и оттирая пальцы о его же рубаху. — Надеюсь, ты оценил нотки тмина. Ответом были лишь хриплые, клокочущие звуки, идущие из разбитого рта. — Теперь улыбка, — продолжил Нотт, и в его глазах вспыхнул новый, живой огонёк азарта. — Как ты думаешь, ей нравилась твоя улыбка? Такая… уверенная. Давай сделаем её шире. Удары массивной рукояткой молотка по уже повреждённой челюсти были ритмичными и тяжёлыми. Звук крошащейся эмали, ломающейся кости и рвущихся мягких тканей сливался с приглушёнными, булькающими хрипами Пьюси. Вскоре его рот превратился в кровавое, бесформенное месиво. Но Теодор этого уже не замечал. Он видел перед собой не изуродованное лицо. Он видел её заплаканные, испуганные глаза. Его пальцы так сильно сжали деревянную рукоять молотка, что та треснула под давлением. Нотт резко повернулся к плите. Пламя всё ещё плясало, отражаясь в его пустых глазах. Он взял покрытую вековым нагаром чугунную сковороду и сунул её прямо в пекло, наблюдая, как металл постепенно раскаляется до тусклого красного цвета. Но этого было недостаточно. Достав палочку, волшебник ускорил процесс, получив зловещее ослепительное оранжевое свечение. — Она умоляла остановиться? — тихо спросил Теодор, не оборачиваясь. — Звала на помощь? Кричала? Или она... молчала? Смотрела на тебя? Что было в её глазах? Он вытащил сковороду. Ладони обожгло, но шипение собственной плоти не будоражило разум. Светящийся адским жаром металл приятно ласкал сознание, заставляя трепетать воздух вокруг. — Прокручивай её голос в голове. Если помнишь, — он повернулся к своей жертве, растягиваясь в улыбке. — Ты заплатишь за каждый звук. За каждый взгляд. Эдриан, почувствовав смертельное тепло, в последний раз попытался отклониться. Из его разбитого горла вырвался хриплый, отчаянный животный стон. Раскалённый металл с шипением и чавкающим звуком встретился с кожей груди. Звук был отвратительным: влажным, клейким, живым. Теодор с нажимом водил раскалённой поверхностью по грудине, выжигая широкую, пузырящуюся полосу обугленной, чернеющей плоти, позволяя жару проникать глубоко в ткани, прожигая их до костей. Пьюси не кричал. Его горло было слишком повреждено. Глаза, широко распахнутые, уставились в закопчённый потолок, но не видели ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Нотт оторвал сковороду с мерзким чмокающим звуком. Кусочки обугленной кожи остались на раскалённом металле. Он с безразличным, отстранённым видом сунул её обратно в пламя, как повар возвращает на огонь инструмент. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением плиты, прерывистым, хриплым свистом дыхания Эдриана и ровным, спокойным дыханием Теодора. Риглз стоял в тени, впитывая каждый звук, каждый запах, как верный немой свидетель казни. Теодор выждал, пока сковорода снова не накалилась докрасна. На этот раз он поднёс её совсем близко к лицу Пьюси. Ослепительный, высушивающий роговицу жар заставил того инстинктивно зажмуриться. — Ты смотрел на неё, — проговорил Нотт без единой ноты гнева, с каким-то странным, почти научным любопытством. — Твои глаза оскверняли её. Они видели то, чего не должны были видеть. Он медленно, почти нежно провёл раскалённым неровным краем сковороды по надбровной дуге Эдриана, затем по скуле. Кожа сморщилась и почернела мгновенно, с шипением. Правый глаз закатился, залитый вытекающей из-под век кипящей жидкостью и кровью. — Ты дышал на неё, — продолжил Теодор, перемещая сковороду к ноздрям, обуглившимся от предыдущего прижигания. — Твоё дыхание касалось её кожи. Оставляло на ней свой след. Раздалось короткое яростное шипение. Эдриан затрясся всем телом, издавая булькающие, хлюпающие звуки. Его боль была недостаточной. Слабой. Скучной. Безвкусной. Нотт с внезапным отвращением отшвырнул сковороду в угол, где она с грохотом покатилась по полу. Он подошёл к столу. Его взгляд выискивал следующее орудие, подходящее для симфонии боли, которую он хотел увидеть. Его пальцы остановились на простой старой деревянной скалке. Тяжёлой, массивной, отполированной руками многих поколений. Он взял её, взвесил в руке и медленно приблизился к Эдриану, который уже почти не двигался, лишь мелко, часто дрожал, как в лихорадке. — Ты бил её, — сказал Теодор, поднимая скалку двумя руками. — Чтобы подчинить. Чтобы унизить. Чтобы ощутить свою власть. Я сейчас просто цитирую твой протокол допроса. Он прицелился. В коленную чашечку левой, ещё нетронутой ноги. Удар был стремительным, сокрушительным, вложенным всей силой ненависти. Раздался глухой хруст, словно сломалось сухое дерево. Колено Пьюси разлетелось на осколки, сустав превратился в мешочек с костной крошкой. Тело на стуле дёрнулось в последнем мощном спазме, прежде чем окончательно обмякнуть, повиснув на верёвках. Сознание, цеплявшееся за реальность, начало отступать, уползать в тёмный, спасительный туман. Но Теодор не позволил. — О нет, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало живое, нетерпеливое раздражение. — Ты никуда не уйдёшь. Мы же только разогрелись. Риглз. Эльф мгновенно появился из тени, как по мановению руки. Он грубо, костлявыми пальцами зажал нос Эдриану, дождался, пока тот рефлекторно, с хрипом откроет рот, и влил туда глоток едкой, пахнущей медью и полынью жидкости. Эффект был почти мгновенным. Глаза Пьюси снова распахнулись — полые, безумные, но осознающие. Шок отступил под натиском зелья, обостряющего все чувства до невыносимой остроты. Каждая нервная клетка забилась в агонии. Он снова был здесь. Полностью. Без возможности сбежать. Теодор Нотт удовлетворённо кивнул, как мастер, довольный работой своего лучшего ученика, и эльф отступил. — У нас впереди целая вечность, — произнёс Нотт, с лёгким отвращением отбрасывая скалку. Его взгляд упал на изуродованное, обугленное, окровавленное существо перед ним. — И я собираюсь потратить её на то, чтобы перечитать тебя с первого до последнего слова. Перелистать каждую страничку. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Эдриана. Затем отошёл к столу, взял тот самый тесак и почти полный флакон бадьяна. — Дело в том, что я считаю, — присев на корточки перед жертвой, чтобы быть с ней на одном уровне, Теодор пробежался глазами по потолку, размышляя вслух, — что изнасилование — крайне неприемлемое действие. Грязное. Даже в нашей… гм… профессии. Он размахнулся и всадил тяжёлое тупое лезвие чуть ниже щиколотки, в самое узкое место. Холодный металл застрял в кости. Звук, вырвавшийся из груди Эдриана, был настолько пронзительным, беззвучным и леденящим, что даже пламя на плите дрогнуло. Его тело снова затряслось. Он рванулся вперёд, и стул с оглушительным грохотом опрокинулся набок. Теодор с отстранённым интересом наблюдал, как Пьюси бьётся на липком полу, пытаясь высвободиться, дергаясь в немой истерике, с торчащим из ноги тесаком. Риглз сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но хозяин резким жестом остановил его. — Оставь, — приказал Нотт тихо. — Пусть попробует, — присев на корточки, он задумчиво осмотрел лезвие, торчащее из ноги. — Знаешь, боль — это язык. Примитивный, но универсальный. И я собираюсь говорить с тобой на нём очень долго. До тех пор, пока каждое твоё воспоминание о ней не будет стёрто и переписано этой болью. Пока ты не забудешь, как пахнет её кожа. Как звучит её голос. Пока ты не станешь одним сплошным кричащим нервом. И даже тогда, — он склонился к своей жертве и перешел на ядовитый шёпот, который был слышен даже сквозь предсмертные всхлипы, — я не остановлюсь. Потому что для того, что ты сделал, милосердия не существует. Есть только кредит доверия, который ты будешь оплачивать ещё много-много лет…