Четыре всадника Темного Лорда

Несмотря на своё истощённое состояние, Блейз настоял на диалоге. А так как сил на барьерную защиту у него не осталось, то потрясающие «приключения» маленькой вертлявой шлюхи от порога Хогвартса до стен темницы Тёмного Лорда за тонкой дверью слышали все. С каждым новым именем, побывавшим в лоне Пенелопы, в тесной гостиной становилось душнее, а воздух становился всё более спёртым и отвратительным. На именах некоторых знакомых Пожирателей Паркинсон, сидевшая, сгорбившись на подоконнике, резко поднесла ладонь ко рту, чтобы не проблеваться. «Салазар, это ж насколько хотелось выжить… — но мысль оборвалась, когда Гермиона замялась, объясняя, почему после второго побега в 2003-м году Кристалл не приняли обратно в Орден. — Я же просто оглохла? Правда? Пожалуйста!» Взглянув на почти фарфорово-белое лицо Малфоя, Пэнси поняла, что её не подвёл слух. Это было немыслимо. Подобную гадость не хотелось повторять даже про себя, шёпотом в самой глубине сознания. Единственное, что Паркинсон не понимала — почему эту тварь не прикончили свои же. Даже не имея с ней ничего общего, Пожирательница чувствовала, как кожу заел мелкий колючий зуд. Захотелось помыться. Со щёткой до крови. А потом переосмыслить жизнь заново. А когда Грейнджер, не выдерживая давящей тишины, вышла в коридор, оставляя дверь приоткрытой, Драко молча зашёл внутрь, сменяя её. Вопросов не было, ответов тоже. Однако, видимо, легилимент относился к информации трепетнее, чем Гермиона, а потому поставил барьер, из-за которого воздух задрожал маревом. Осознание, что это ещё не всё, что за стеной по-прежнему растекается грязь, заставило Паркинсон мысленно поблагодарить всех Тёмных Магистров за то, что она сегодня ничего не ела. Гадко. Низко. Отвратительно. Ещё никогда этот длинный тёмный коридор не являлся местом сосредоточения столь сильного, почти осязаемого напряжения. Оно висело в воздухе, гудело в тишине. В каждой голове сейчас витали абсолютно разные мысли, но дискомфорт был обоюдным, острым, как лезвие. Меньше всех повезло Амелии и Гермионе. Они, как новые участницы коллектива, не были посвящены во все тонкие духовные материи, устоявшиеся в рядах четвёрки, а потому знали о существующих проблемах лишь мельком, урывками и сквозь призму идиотских шуток. — Я всё испортила? — не выдержав давления от всеобщего молчания, выпалила Грейнджер. — Салазар… — чуть не закатил глаза Теодор, с силой притягивая её к себе в объятия и аккуратно целуя в макушку. — Нельзя испортить то, что изначально было парашей. — Ты знал? — прищурилась Паркинсон, складывая руки на груди. — Лучше б не знал, — недовольно пробурчал он, выдыхая со свистом. — Вообще не представляю, как Драко с этой хуйнёй жил и молчал. Паркинсон скривилась, будто почувствовала во рту вкус желчи. Она вполне понимала, почему Малфой промолчал. Даже была удивлена, что ему хватило духу на подобное молчание. Восемь лет жизни друга потрачено впустую: на пугающе неподходящую и неблагодарную мразь. Если начать обдумывать все риски и потери, которые перенёс Забини за это время, то было впору совсем свихнуться. Он спасал её бесчисленное количество раз, рискуя своей головой: три побега, анонимное спонсирование, тайные письма и добровольный отказ от себя самого… Безвозмездное безумное чувство, не требующее ничего взамен. И ради кого? Ради одной маленькой бессовестной суки. «Он этого не заслужил, — очевидная, но такая неприятная, колючая мысль. — Никто не заслуживает такого отношения». — Без тебя мы решали бы эту проблему ещё очень долго, — устало проговорила Паркинсон, обращаясь к Гермионе. — Неизвестно, сколько ещё идиотизма, — она мельком взглянула на Амелию, — создала бы эта ситуация. — Он мог просто сказать, — выдавила вейла, прерывисто вздыхая, будто ей не хватало воздуха. После столь резкого выпада Малфоя ей вряд ли оставалось думать что-то ещё. Хотя нужно было отдать Буве должное: она не потеряла лица и оставалась внешне спокойной, выточенной из слоновой кости статуей, хотя и весьма опечаленной. — Вряд ли можно подобрать правильные слова, когда знаешь, что в любом случае сделаешь больно, — поджала губы Пэнси, глядя куда-то в стену. — Это не так просто. — Поэтому ты вернулась одна? — негромко, почти шёпотом спросила Гермиона. Взгляд Пэнси сам собой опустился вниз, на мыски туфель, а уголки губ нервно приподнялись в чём-то отдалённо напоминающем улыбку. Уже даже не стоило что-то рассказывать, чтобы всем вокруг стало понятно: по своей воле Дориан не уехал бы. Насилие — не лучший рычаг продвижения отношений. Однако Паркинсон видела в этом жестокую необходимость. Поэтому сейчас находилась здесь. Деться от своих кошмаров больше было некуда. — Да, — ответила она, разводя руки в стороны в театральном, почти беззаботном жесте. — Я искусный мастер диалога. Мы все порой делаем то, что нужно, вопреки своим предпочтениям. Меня на это вдохновила одна дотошная заучка из прошлого. Гермиона насупилась, недовольно надувая губы, а Нотт лишь усмехнулся, качая головой. Это могло показаться глупым и неуместным, но Паркинсон уже до тошноты устала от серьёзных разговоров и вытянутых бледных лиц. Хотелось хотя бы на секунду почувствовать себя живой и обычной, а не оружием в руках революции. Да, ей вряд ли позволят уйти далеко от амплуа несгибаемой леди. Но даже самым сильным нужен перерыв, глоток воздуха, чужая энергия и поддержка, которые помогут идти дальше. Ей сейчас была нужна. И Блейзу тоже. — Ты неисправима, — фыркнула Гермиона, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. — Детка, я ежегодно убиваю порядка сотни волшебников, — самодовольно усмехнулась Пэнси. — Если ты всё ещё ждёшь от меня покаяния, то ты ошиблась адресом. — Ты всегда такой была? — прищуриваясь, покачала головой Грейнджер. — Неужели если тебе скажут, что нужно убить человека, то у тебя совершенно не будет вопросов? — Знакомого? — невозмутимо уточнила Паркинсон, будто её спросили о рецепте пирога. — Одного? — возмущëнно поморщился Нотт. — Кто он, блять, вообще такой, чтобы ради одного долбоёба куда-то переться? Это даже несерьёзно. — Это для тебя несерьёзно, — устало, с лёгким укором отметила Буве, не открывая глаз. — Кто виноват, что ты косишь людей пачками, как траву? — Вероятнее всего, мне это досталось по наследству от дедушки… — невинно произнёс Теодор. — Это был риторический вопрос, балбес, — резко перебила его Паркинсон, потирая переносицу, будто отгоняя надвигающуюся мигрень. — И вообще… Дверь позади неё с тихим скрипом приоткрылась, лишая возможности договорить. Присутствующие в коридоре замерли, будто вкопанные, когда Малфой с отрешённым, пустым видом вышел из гостиной. Его лицо выражало скорее глубинную всепоглощающую озадаченность, чем расстройство, что Пэнси сочла вполне неплохим знаком. Повисла очередная нелепая затянувшаяся лирическая пауза, которая уже порядком всех задолбала за последние три часа. Поэтому без особых церемоний Пэнси решительно подошла и слегка подтолкнула Драко в сторону Амелии, а сама взялась за холодную латунную ручку двери. — Ты куда? — растерянно поинтересовался он, инстинктивно придерживая её за локоть. — Тебе есть с кем здесь побеседовать, — приподняла бровь она и кивнула в сторону двери. — А ему — нет. — Жаль, что год назад тебя не было, — разжав пальцы, еле слышно проговорил Малфой. — Была, — спокойно, без тени улыбки ответила Паркинсон. — Просто не всегда можно поговорить с тем, кто отчаянно хочет сбежать и закрыт на все замки. Драко судорожно, со свистом вдохнул и, скрипя зубами, подошёл к Амелии. Пэнси решила на минуту задержаться в дверном проёме: любопытство всё-таки взяло верх. Звонкая, сочная пощёчина, от которой зазвенело в ушах, не заставила себя долго ждать. Драко стоял не шелохнувшись, только слегка потупил взор и вдохнул чуть глубже, приняв этот удар как должное. — Обоснованно, — осевшим, глухим голосом произнëс он, кивнув. — Но я… — Заткнись, — обняв его за плечи и прижавшись к нему всем телом, мотнула головой вейла. — Просто заткнись. «Достойно», — с трудом сдерживая смешок, констатировала про себя Паркинсон, наблюдая, как Амелия буквально вплавилась в Драко. Она перевела задумчивый взгляд на холодную латунную ручку двери и улыбнулась. — Перед смертью не надышишься, верно?» Петля еле слышно скрипнула, впуская её в полумрак гостиной. Несмотря на почти убитое в хлам состояние, Блейз сидел за массивным дубовым столом, опершись лбом на скрещенные пальцы, и рассматривал собственную бледную тень в лакированной поверхности. Его поза была неестественно застывшей, а организм держался скорее на адреналине и состоянии аффекта, нежели на силе воли. Не каждый день устоявшиеся за много лет чувства обесцениваются, теряя свою актуальность и смысл. С одной стороны, тяжело представить, насколько страшно и больно принимать правду такой, какая она есть: грязной, пошлой и неудобной. А с другой, Пэнси кожей ощущала, что отчасти это горькое лекарство было жизненно необходимо. В изматывающих, выжигающих душу попытках скрыть истину Малфой практически сожрал себя изнутри, а Забини, словно несмышлёный ребёнок, безнадёжно бился головой о стену, пытаясь докопаться до желаемого извилистыми путями. Но обвинять их в отсутствии совместной рефлексии было глупо. Винить в опрометчивых поступках, по сути, некого. Нельзя найти ошибку в алгоритме, когда изначальные данные были заданы неверно. Оставалось лишь молча разгребать последствия и судорожно хвататься за призрачную надежду на лучшее. — Раз вы оба всё ещё живы, — усаживаясь на стул напротив, лукаво протянула Паркинсон, — значит, будете и дальше привносить хаос и проблемы в мою монотонную жизнь. — Не уверен, — не поднимая головы, глухо ответил Забини, — что способен делать что-то другое. — Ну, почему же… — слегка откидываясь назад, ведьма поправила выбившуюся прядь чёрных как смоль волос, а затем сложила изящные пальцы в замок на столешнице, — ты, как никто другой, талантливо и методично уничтожаешь себя, скрываясь ото всех за высокоградусной занавеской. — От ванильной пыли привкус гари во рту и пепла на душе, — без единой эмоции парировал Блейз, нехотя поднимая голову. «Твою мать…» — встретившись с его взглядом, Паркинсон чуть не потеряла дар речи. Она никогда не видела его таким: абсолютно пустым и безжизненным. Карие глаза, обычно такие живые и насмешливые, теперь были двумя тёмными бездонными колодцами. За радужкой не скрывалось ни злобы, ни ненависти, ни обиды, ни разочарования — ничего. Лишь звенящая пустота. Словно внутри него не осталось ничего человеческого, только красивая, но абсолютно опустошённая оболочка. — А кроме изысканного саморазрушения, в твоём меню что-то будет? — пытаясь найти хоть какой-то отклик, спросила она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. — Какое тебе дело? — слегка поморщился Блейз, отворачиваясь к тёмному окну. — Я прекрасно обойдусь без твоих торжественных напутствий и спасительных лекций. — В отличие от нашего молчаливого пингвина, у меня не проявилось задатков «сестры милосердия», — подбирая слова, как осколки стекла, начала Пэнси. — Но ты мой друг. И мне не безразлична твоя дурная, упрямая голова. На его бледных потрескавшихся губах появилась кривая самодовольная усмешка, но холодный, мёртвый взгляд совсем не изменился. Забини медленно, как будто через силу, перевёл на неё глаза и склонил голову набок, словно оценивая диковинный экспонат. — Поэтому ты здесь? — лениво, с язвительной протяжностью произнёс он. — А не потому, что сама осталась одна? — Блейз наклонился чуть ближе через стол, и его шёпот стал низким, проникающим прямо в кости. — Так страшно, когда вокруг тебя лишь пустые стены, и ты знаешь, что твой крик никто не услышит? На мгновение в груди Пэнси кольнуло знакомой острой болью, а по коже пробежали мурашки. Он точно понимал, о чём говорит. Знал, каково это — остаться наедине со своим горем, виной и болью. Пожирательница прикрыла глаза, ощутив, как подкатывает ком к горлу, и терпеливо вздохнула. — Может, ты и прав, — горькая самоирония скользнула в её сознании. — Я очень боялась, что вновь останусь одна. Мне было до тошноты страшно, что я навсегда потеряю то единственное, к чему так отчаянно хочется прикасаться. Я глотала собственные слёзы, когда Драко увозил его, и думала, что сойду с ума в своей холодной окровавленной постели. На какие-то секунды мне показалось, что я не вернусь, что малодушно уеду с ним. Прямо сейчас… Забини тяжело, с усилием сглотнул, судорожно потирая костяшками пальцев тыльную сторону ладони, словно пытаясь стереть невидимую грязь. Он опустил голову, пытаясь спрятать проступившее на лице раскаяние. Несмотря на свою полную, тотальную разбитость, Блейз в глубине души оставался куда более совестливым и чутким, чем все они вместе взятые. Эта мысль необъяснимо согрела Пэнси изнутри, прогоняя лёгкий озноб. — Но это неправильно, — скользя зрачками по причудливым древесным узорам под слоем лака, Паркинсон грустно беззвучно усмехнулась. — Я не смогу быть по-настоящему счастливой, зная, что где-то далеко медленно умирают люди, которые мне по-своему дороги. И я ошибалась. Я не одна. Я никогда не была по-настоящему одна, — ностальгия тёплыми, сладкими и одновременно горькими нитями протянулась к её сердцу. — У меня есть друг, который добровольно пожертвовал собственным благополучием в угоду чужих, безнадёжно испорченных воспоминаний и чувств. У меня есть друг, который молча помогал мне, даже когда я яростно отталкивала его и сама этого не хотела. Она приподнялась со стула, и её тень легла на него. Аккуратно, почти с нежностью, она приподняла его лицо за подбородок. Блейз вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился. Её прохладные пальцы скользнули по его горячей коже, осторожно поглаживая её. И где-то на самом дне этих тёмных, безжизненных глаз она уловила слабый, едва теплящийся огонёк — надежду на спасение. Крохотный, почти призрачный шанс выбраться из этого мрачного, непроглядного болота отчаяния. — И у меня есть друг, который помогал, даже когда я не знала и не догадывалась о его помощи. Разве я могу просто так взять и оставить всё это? — она внимательнее посмотрела на него, медленно покачивая головой. — Как я могу отвернуться от тех, кто столько лет обо мне заботился? Как я могу оставить тебя? Виноватый, потерянный вид Забини постепенно сменился непривычной заворожëнной сосредоточенностью. Он разглядывал её лицо так, словно видел его впервые в жизни, внимательно изучая каждый изгиб, каждую черту, каждую родинку. Время словно замедлило свой бег, растянув это мгновение, давая острой боли немного поутихнуть и отступить. Так мало для полного исцеления, но достаточно для одного, но такого важного, чистого вдоха. Его губы дрогнули, а мышца щеки под её ладонью слабо сократилась. — Такие красивые мысли… и глаза… — прищурившись, Блейз выдохнул медленно, будто в глубоком трансе, — …янтарные. Яркие. Никогда не видел их так близко. В районе затылка Пэнси почувствовала знакомый резкий укол, раздражающий сознание и заставляющий сердце биться чаще. Забини внезапно распахнул глаза шире, в них мелькнул чистый ледяной ужас осознания, и он резко отодвинулся, с силой растирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть следы своей слабости. Паркинсон нерешительно сжала пальцы, чувствуя под кожей обжигающий, предательский зуд. Она ощутила себя маленьким нашкодившим ребёнком, пойманным на месте преступления и не знающим, куда деться от внезапного стыда. — Извини, бред какой-то несу… — сдавленно проворчал Блейз себе под нос, так и не решаясь взглянуть на неё. — Мне, наверное, смертельно нужен отдых. Я уже почти не соображаю, что говорю. «Не ты один тут плохо соображаешь, — пронеслось у неё в голове, и кровь снова прилила к щекам. — Что-то меня тоже повело не в ту сторону». — Похоже на то, — машинально согласилась Паркинсон, собираясь с мыслями. — Тем более, судя по письму, до возвращения нашей лысой чудесницы осталось не больше четырёх часов. — Что? — бросив на неё короткий испуганный взгляд, Забини вновь отвернулся и судорожно проморгался, пытаясь вернуть себе хоть толику ясности. — Он уже на границе? Откуда ты знаешь? Казалось, его окунули в ледяную воду. Непослушное, ослабшее тело не поддавалось уставшему, измотанному разуму, но паническое оживление было несравнимо лучше той мёртвой трясины, в которой он пребывал всего несколько минут назад. Пэнси почувствовала на губах лёгкую, почти невесомую улыбку. Конечно, ему ещё очень долго предстоит отходить от шока, собирать по кусочкам свои мысли и сердце, возвращаться в этот ужасный день и снова помнить всё. Ему просто нужна будет помощь. Ему необходимо знать и чувствовать, что кто-то есть рядом. Всегда. — Я подумала, что ты немного занят, — пожала плечами ведьма, снова обретая свой привычный лёгкий тон, — в очередной раз пытаясь придумать, как эффектнее убить Малфоя. Кто-то же должен разбирать почту, пока все тут нервничают и страдают. — Мне надо… — он неловко, растерянно озирался по сторонам, пытаясь подобрать слова. — Я не смогу сам… — итальянец резко осёкся и нервно поджал губы, смотря в пол. — Я не смогу сам добраться до душа и… привести себя в порядок. — Что предпочтёшь? — с лёгкой усмешкой спросила Паркинсон, подыгрывая ему. — Независимую левитацию или помощь верного, мягкого и пушистого друга? — Второе, — коротко ответил Блейз, и на его щеках выступил лёгкий румянец. — Опасный ты человек, Забини. Голый, в маленьком замкнутом помещении с Теодором Ноттом? — она еле сдержала свой привычный хриплый смешок. — Очень, очень отчаянные меры. Героические. — Времена такие, — уже мягче, с едва уловимой тенью былой иронии в голосе ответил Забини, всё ещё глядя в пол. — Чем перед смертью только не займёшься… Лишь бы не оставаться наедине с собой.