WAITING GAME

С недавних пор, у одних из самых состоятельных представителей индустрии появилась неописуемая роскошь - собственная комната в общаге. Удавка иронии судьбы довела Хенджина до эстетической асфиксии как только он переступил порог своей новой комнаты год тому назад: жить в такой конуре с миллионами на счетах не могло быть чем-то кроме насмешки любимой компании. - Чтоб вы пожизненно в биотуалетах срали, - выдал Хенджин, пока Минхо с Джисоном, пыхтя, помогали затащить его сумки внутрь. - Ты, походу, все их кирпичи уже сюда сложил, - безобидно хохотнул Хан, не без труда разгибая спину от тяжести сумки, - реально, что набрал такого? - Книгу “Как выжить со стендапером под одной крышей”, - картинно закатил глаза Хван, - твой искрометный юмор убьет меня быстрее этой дыры. - Пошел ты, - обиженно проворчал Джисон и мило надул пухлые беличьи щеки, демонстративно пихнув ногой брендовую дорожную сумку Хенджина. Последний, завидев пыльный след от мартинсов на дорогой ткани, только открыл рот для возмущений, как его прервал звонкий, режущий голос: - Заткнулись!, - рявкнул Минхо в присущей ему кошачьей манере, - оба. Мне Чан поручил вас расселить, рискните выкинуть что-то еще раз…, - он метнул в Хенджина убийственный взгляд, - и на ужин будут салфетки, всухую. И все же, каким бы мастером жаловаться не был бы Хенджин, отсутствие выбора сделало свое дело - спустя пару месяцев, в творческой обители, как с картинки в Пинтересте, едва узнавался потрепанный “исходник”, а “кирпичи”, на которые сетовал Хан, оказались средних размеров мольбертом с увесистыми холстами. Рисование всегда было неотъемлемым аспектом самовыражения Джинни наравне с танцами, насколько он сознательно помнил свои ощущения, когда впервые взял в руки кисть. Витиеватые узоры или незатейливые мазки могли сложить любую картину, если владеть мастерством должным образом, даже…даже портрет Ликси. Все, что осталось у Хенджина после ухода Ли - парочка редких фото, в основном - дурашливые селфи еще по-детски наивных и зеленых трейни. Хенджин был уверен, что малыш Боки вырос прекрасным ангелом, от которого теперь точно невозможно оторваться, не оставив рассудок, но социальные сети, да и весь Гугл упрямо молчали, не выдавая ни одного свежего кадра по запросу “Феликс Ли”. Оставалось только предполагать и визуализировать, за что Хван как никогда был благодарен своему таланту. Приняв душ после неудачной прогулки, Джинни растянулся на кровати, свесив одну ногу, пристально разглядывая свое последнее творение: массивный мольберт заботливо придерживал внушительных размеров холст, пространство которого покрывал макро портрет Феликса. Каждая веснушка, от мочки уха до кончика аккуратного носа была любовно срисована и объединена с остальными пятнышками в созвездия, завершая маленькую вселенную на безупречной красоты лице, вдохновленную “Маленьким Принцем”, книгой, которую так обожал его Боки. Сколько бы не длилось восхищение, оно непременно смывалось привкусом горечи и обиды в мокрых дорожках на щеках. Плевать на вылет, на то, что они не были бы в одной группе, ведь у них все было хорошо, черт возьми, было отлично! Хенджин нашел бы способ встречаться, стаж идиотской игры в прятки от стаффа у них - любой позавидует. Мучительно-херовым было то, что они даже не поговорили после, Феликс просто исчез, а Чан, на все его мольбы, выдал лишь сухое: “Он больше не в Сеуле, не нужно его тревожить”. Да и если у Минхо был шанс вернуться, наверняка был и у Феликса. Не захотел? Испугался? А может Хенджину просто слишком хотелось верить в то, что его Ликси ни за что бы сам не отказался от того, кому говорил самые важные слова. Но факты говорили об обратном: за три года - ни одного личного контакта, более того, никакой информации. Хенджина раздражало все: собственная беспомощность, невозможность бросить все и найти его любой ценой (несколько раз Джинни, в истерике, порывался, но каждый раз отключался в успокаивающих объятиях Чана), безразличие кидсов, которые продолжали привычно есть, веселиться и со спокойной душой ложились спать, будто и не существовало никакого Феликса, сам Феликс и…чувства. Гребаные чувства, которые уже не помещались ни в рамки картин, ни в движения изнурительных экспрессивных хореографий, ни в самого Хенджина. Вопреки любым законам здравого смысла, они пускали метастазы во все, к чему он прикасался, заползали в любую свободную мысль и закреплялись в ней намертво, пока не становилось настолько тесно, что приходилось искать спасения в глубине подушки, которая частично прятала крики и рыдания больного чувством Хвана. Любовь живет три года? Живет, сука, еще как живет, это Хван Хенджин узнал не из книжек. Но сейчас ему подозрительно спокойно, не считая минутной слабости и срыва на улице, рассудок предельно ясен, ни критической надобности выреветь все соли до опухших глаз, ни, уже ставших привычными, болезненных спазмов в желудке от первой за сутки еды. Хенджин с наслаждением втягивает как можно больше свежего воздуха, разрешая себе на секунду забыться, но, в следующий момент, поспешно закидывает в рот несколько таблеток снотворного, жадно глотая остатки воды из бутылки, которую носит с собой в зал, прячется в ворохе из одеял и крепко закрывает глаза, надеясь, что на сегодня с него хватит.