Rab için Laleler

Вовлекать посторонних в свои дела Ибрагим не любил и не собирался. Но сейчас ситуация казалась критической. Он боялся ложиться спать в одну постель с Хатидже этой ночью: не было никаких оснований полагать, что его болезнь не заразна. Цветы и вовсе сбивали с толку. Но в конце концов Ибрагиму удалось убедить себя, что лепесток каким-то случайным образом попал в его организм, и именно из-за него были все эти жуткие приступы кашля. Но ночью ему приходится как можно тише выбираться из постели и спешить покинуть спальню, чтобы не разбудить Хатидже, когда лёгкие словно сдавливает тисками, а лающий кашель снова скребётся в горле железными когтями. Хатидже открывает глаза и успевает увидеть только, как закрывается тяжёлая дверь в спальню. В её ещё сонной голове путаются мысли, внутри всё сжимается страхом, что Ибрагим уйдёт снова. Но он возвращается через несколько невыносимо долгих минут, и она делает вид, что спит, когда он отчего-то так тяжело опускается на постель рядом. Пожалуй, никто во всём Стамбуле не смог бы помочь ему лучше, чем Яхья-эфенди. Вряд ли хоть кто-то из дворцовых лекарей сможет понять природу загадочной болезни, а вот он наверняка выяснит, что это за странный недуг. Ибрагим не обратился бы к нему, если бы мог справиться сам. Но он не может. Им овладевает такой страх, какого он не испытывал никогда прежде. Неизвестность пугала его сильнее, чем вполне конкретная перспектива умереть от отравленной стрелы или книги, от меча врага или от безмолвных палачей венценосного друга.       – Ибрагим, – мягкий, но очевидно встревоженный голос Хатидже заставляет его оторваться от раздумий и перевести взгляд на её обеспокоенное лицо. – Тебе нехорошо? Что с тобой?       – Госпожа, о чём вы? – Ибрагим улыбается нежно. Так, как уже давно не улыбался ей. Но сердце Хатидже заходится в безутешной тревоге.       – Ты ничего не съел за завтраком. Ибрагим опускает рассеянный взгляд в свою пустую тарелку. Он очень много думал о Яхье и о встрече с ним, что совершенно забыл о еде.       – Повелитель собирает Совет, чтобы принять новый свод законов. Я раздумывал над тем, что я мог бы на нём предложить. И, честно сказать, думаю до сих пор. Мне нужно работать, госпожа, я прикажу подать завтрак в мои покои в Топкапы. Он считает, что аргумент ему удался, но Хатидже упрямо хмурит тонкие брови и явно не планирует завершать этот разговор.       – Ты вставал ночью.       – Попить воды, Хатидже, – Ибрагима начинает раздражать её упорство, он отвечает довольно резко, но тут же выдыхает, стараясь совладать с ненужной злостью. Она просто боится за него. Боится так же, как и он, потому что совсем ничего не знает.       – Госпожа, мне, действительно, нужно работать, – он поднимается на ноги, обходит стол и подходит сзади к её стулу. Кладёт ладони на её тонкие плечи и наклоняется, нежно касаясь губами мягких волос. – Не терзайте понапрасну своё сердце, моя госпожа. Я рядом, больше ничего не сможет нам помешать. Хатидже очень хочет верить ему. Даже после всей той боли, которую он принёс с собой в её сердце, ей отчаянно хочется верить. Она ловит его руку, прижимается к ней губами и молчит. Они должны быть счастливы сейчас, а Ибрагим ведь клялся уберечь их счастье. Во дворце Топкапы Ибрагиму везде мерещатся косые взгляды. Он сталкивается в коридоре с Сюмбюлем, и тот быстро кланяется и спешит удалиться прочь, опасаясь гнева великого визиря. В очередной раз приступ кашля застаёт его на пути в свои покои после Совета Дивана. Он замечает Хюррем со спины, когда она заходит в покои повелителя, и задерживает дыхание, чтобы не дать ей и малейшего повода усомниться в его состоянии. Слишком щедрый подарок, который Ибрагим не мог себе позволить. У него уже синеют губы, когда он заходит в свои покои, сразу падая на колени у двери и сжимая пальцами шею. В горле словно что-то застряло, и Ибрагим заранее знает, что. Он бережно отмывает от крови очередной лепесток и заворачивает его в платок вместе с первым: это может быть единственным ключом к разгадке природы его недуга. В городе Ибрагим, вдобавок к вечерней темноте, закрывается плащом с капюшоном от посторонних глаз. Он не мог уйти днём – это бы вызвало вопросы у обитателей дворца. Как они закономерно появятся у Хатидже, когда он вновь не вернётся к ужину. Но встреча с Яхьёй видится важнее всего на свете сейчас. Он знает, что говорить с ним нужно аккуратно и учтиво, сам повелитель называет его братом, и даже великий визирь не смеет разговаривать с ним неподобающе. Ибрагиму очень сильно нужна помощь. Он готов просить о ней даже на коленях, наступив на горло собственной гордости. Дойдя до нужно дома, он глухо стучит в дверь и терпеливо ждёт. Яхья-эфенди, наверняка, не ждёт гостей, а Ибрагим не стал отправлять ему посланий, решив действовать как можно аккуратнее. Когда эфенди появляется на пороге, Паргали снимает с головы капюшон.       – Ибрагим-паша? – удивлённо спрашивает Яхья, но по одному взгляду визиря понимает, что он пришёл по какой-то очень важной причине.       – Яхья-эфенди, – голос его звучит почти умоляюще неожиданно даже для него самого. – У меня очень важное дело. Яхья пропускает его в дом. Ибрагиму некомфортно здесь, он чувствует, что ему не стоит здесь быть. Сюда мог приходить повелитель, но не он. И всё же у него нет выбора. Ему хочется жить.       – Ты ведь мудрейший целитель, Яхья-эфенди, – начинает Ибрагим, подбирая слова, чтобы не было так мучительно тяжело рассказывать кому угодно о том, что с ним происходит. – Я болен или проклят, но то, что происходит со мной, я не могу объяснить ничем. У меня словно что-то разрывает лёгкие внутри, горло сжимает тисками. Мне больно дышать, кашель сводит с ума, но я не могу его остановить, с ним из лёгких выходит кровь и… Ибрагим достаёт свёрнутый в несколько раз платок и дрожащими пальцами разворачивает его, являя Яхье два белых потрёпанных лепестка тюльпана.       – Вот это. Я думал, это случайность, когда увидел первый. Но сегодня появился второй. Ты знаешь, что это за болезнь? Откуда появляются эти цветы? Яхья сводит брови, хмуро смотрит на лепестки. Затем поднимает взгляд на визиря. Ибрагим бледный, слишком тёмные на фоне его лица глаза лихорадочно блестят. Яхья видит в них мольбу и страх, Паргали цепляется за свою надежду, не угасшую в нём, и это значит только то, что мириться с приговором он не готов. Яхья знает, что Ибрагим думал о чахотке, любой бы подумал так на его месте. Но сам он знает о загадочном древнем недуге, который считался даже не болезнью, а проклятьем. И он не уверен, что Ибрагим сможет поверить его словам.       – В старых книгах об искусстве врачевания я встречал упоминания об этом недуге, – произносит наконец Яхья, и на лице Ибрагима проскальзывает тень облегчения. – Болезнь считали древним проклятьем, отмеченным в легендах. Считалось, что ей заболевают те, кто безрассудно влюблён. В лёгких больного прорастают цветы, они выходят с кашлем, но не все, только какая-то их часть. На поздних стадиях они душат свою жертву, ростки заполняют собой лёгкие так, что ни откашляться, ни вдохнуть больной уже не может. Были описаны случаи излечения, когда душевные терзания больных находили утешение и покой взаимной любви. По интересной закономерности это всегда было связано с симпатией к тем цветам, что прорастали в лёгких своих жертв. Слова Яхьи-эфенди не укладываются в голове Ибрагима. Он мотает головой, потому что всё внутри него отказывается верить в этот кошмар, больше похожий на дурной сон.       – Это безумие, – шепчет он одними губами. – Просто безумие.       – Лекарство от ваших сомнений лежит в вашей руке, паша, – произносит Яхья, и Паргали опускает взгляд на свою ладонь, в которой всё ещё лежит платок с лепестками тюльпана. Это безумие, которое происходит с ним наяву.       – Кто ещё может заболеть? – Ибрагим берёт себя в руки, заставляет голос звучать спокойнее и ровнее.       – Болезнь не заразна, – качает головой Яхья. – В том числе и поэтому её объясняли проклятьем. Но от неё можно излечиться, и это даёт надежду. Если вам нужны материалы о случаях недуга, то я покажу то, что у меня есть. Ибрагим кивает и следующий час проводит, изучая врачебные книги и справочники, что Яхья-эфенди очень гостеприимно позволяет ему делать у него дома. В конце концов, у него в голове складывается определённая картина, помогает сам факт принятия ситуации. Ибрагим благодарит Яхью и просит никогда не упоминать о его визите никому.       – Это не приговор, паша, – произносит Яхья, когда Ибрагим уже собирается уходить. – Не ставьте крест на своей жизни, от этого можно излечиться. Вы нужны своим детям. Особенно тем, кто лишён матери.       – Тем, кто… что? – переспрашивает Ибрагим, ощущая, как внутри что-то обрывается. Яхья-эфенди смотрит на него долго и пристально, после чего молча кивает. Ему очевидно, что Ибрагим догадывается, что он имел в виду. Большего он сказать бы не смог, как и не был уверен в том, что визирь вообще готов к этому разговору. И всё же эти слова не выходят из головы Ибрагима. То, что Яхья видит больше, чем обычные люди, было известно давно, но что, если он действительно мог видеть что-то о его дочери? Дочери, которую самому Ибрагиму увидеть так и не удалось? Он возвращается во дворец ночью. В главном зале зажжены свечи, и Ибрагим ещё за дверью чувствует, что Хатидже там, ждёт его и не спит. Для неё сейчас наверняка повторяется тот замкнутый круг, и ему хочется успокоить её, но он не может. Она оборачивается, когда он заходит, и в её глазах стоят слёзы и невысказанный вопрос, и Ибрагиму больно от этого взгляда. Но у него тоже есть несколько вопросов, которые он просто обязан задать.