Rab için Laleler

В таверне, как всегда, шумно и душно, пахнет вином и ароматными маслами, которые местные девицы мажут себе за уши и на запястья. Здесь невозможно людно по вечерам, но, как ни парадоксально, это именно то место, где так легко поговорить без лишних ушей. За шумным гулом голосов и звоном посуды чужие разговоры никому не слышны и не интересны. Ибрагим глазами выцепляет знакомую спину и проходит быстрым шагом глубже внутрь к нужному низкому столику.       – Паша Хазрет Лери, – начинает было Насух-эфенди и делает попытку встать, но Ибрагим жестом просит его сесть.       – Тише, Матракчи, – произносит визирь, садясь рядом с ним. – Я хотел поговорить. Любое человеческое сердце остро и отчаянно нуждается в утешении и поддержке. Возводя вокруг себя неприступные стены, никому не открывая свою душу, стараясь в чужих глазах быть абсолютно беспристрастным и хладнокровным, Ибрагим не мог обмануть себя самого. За последнюю неделю страх стал его постоянным спутником. Проваливаясь в сон, он словно падал в лапы липкого ужаса, по несколько раз просыпался по ночам, в панике проверяя свою способность дышать. Ибрагим цепенел, если приступы кашля заставали его во время Совета Дивана или аудиенции с падишахом, он наизусть выучил особые методы дыхательных практик, которые помогали переждать, пока он не придумывал поводы закончить скорее свои встречи. Хатидже уже не верила в его слова о затяжной простуде, и ему приходилось выдумывать всё новые и новые объяснения частому кашлю и потере аппетита. Но самое отвратительное в этом было то, что изо дня в день приходилось оставаться с этим один на один. Болезнь превратилась в навязчивую мысль, Ибрагим засыпал и просыпался с ней. И ему отчаянно хотелось выговориться, рассказать кому-то о своём страхе и своей боли. Иначе, он чувствовал, это сведёт его с ума раньше, чем цветы прорастут в его лёгких. Матракчи смотрит на великого визиря внимательно, нахмурив брови, изучая взглядом его лицо. Паша выглядит уставшим, слишком бледным и каким-то отчаявшимся. Матракчи понимает – это будет разговор с другом. Потому что для Ибрагима он остался единственным, кому можно доверить что-то совсем сокровенное. И Ибрагим рассказывает ему. Сбивчиво пересказывает слова Яхьи-эфенди и всё, что он прочитал в книгах. Рассказывает о цветах, об удушающих приступах кашля и о какой-то недосягаемой для его понимания потерянной любви. Ему нужно выговориться, и Матракчи слушает, смотрит в безумные глаза Паргали. Он бы не поверил, если бы не видел этого взгляда, полного ужаса, в глазах человека, которого он видел таким смелым на поле боя, таким отважным перед лицом врага. Сераскир Ибрагим совершенно не боялся смерти от чужого меча, но так боялся смерти от неизвестности, что пожирает его изнутри, разрастается в нём, теснится в лёгких и горле. Его страх тяжёлый, как болезнь, кажется, даже заразный, потому что Матракчи тоже становится страшно. Ибрагим замолкает и дышит тяжело и часто. Он так хотел рассказать всё, что, кажется, забывал дышать в потоке своих слов. Матракчи молчит, уставившись взглядом в кувшин на столе. Ибрагим, должно быть, ждёт от него не слов утешения, а какого-то совета, зацепки, может быть, единственной надежды на то, что это наконец закончится. И Матракчи думает, потому что не может этой надежды его лишить.       – Паша, не поймите неправильно мои слова, но… – Насух-эфенди поднимает взгляд из-под бровей и прочищает горло, мысленно подбирая слова. – Не предполагали ли вы, что дело именно в том, что вы и Хатидже-султан…       – Я знаю, Матракчи, к чему ты клонишь, – перебивает его Ибрагим. – Нигяр. Ты думаешь, дело в ней. Я тоже об этом думал. Но разве могу я теперь? Я люблю Хатидже. Я не могу так ошибиться вновь.       – Часто наше сознание заставляет нас чувствовать то, что кажется правильным, – произносит Насух-эфенди. – И запрещает чувствовать то, что кажется неправильным. Насколько мучительна смерть от того, что в лёгких прорастают цветы? Возможно, более мучительна, чем терзания совести. Ибрагиму приходится признать, что Матракчи прав, а он сам совсем не готов жертвовать ради любви собственной жизнью. Это осознание нисколько его не радует, зато вместе с этим становится легче. И даже его единственный друг не станет его осуждать: Паргали смотрит в глаза Насуха-эфенди и видит абсолютное понимание. Он поступил бы точно так же, и это совсем немного, но притупляет муки совести. В конце концов, его детям нужен живой отец. В течение нескольких следующих дней Ибрагим несколько раз пишет записку для Нигяр, и каждый раз сжигает её. Он не может решиться и пытается придумать достаточно веский повод для их встречи, чтобы хоть сколько-нибудь оправдать себя. Это оказывается намного сложнее, чем он думал, и Паргали едва успевает скомкать очередную незаконченную записку и бросить её в огонь, когда дверь в его покои в Топкапы внезапно и бесцеремонно распахивается. Он успевает только подумать о том, где носит слуг, когда Хюррем-султан входит в комнату во всём своём великолепии.       – Ибрагим-паша, – она издевательски улыбается и даже утруждает себя лёгким кивком головы. – Как ваше самочувствие? Птичка мне напела, что вам недавно нездоровилось. Ибрагим с усилием натягивает едкую ухмылку, которая выходит не очень-то правдоподобной. Чтобы этого Сюмбюля шайтан сожрал, разве стоило хотя бы надеяться, что о его состоянии не узнает Хюррем?       – Что тебе нужно? – устало спрашивает визирь, скрещивая на столе пальцы в замок. – Только не говори, что пришла справиться о моём самочувствии. Боюсь разочаровать, но я в полном порядке.       – Это прекрасно, – Хюррем улыбается, и Ибрагим думает, что, если бы он её не знал, то мог бы поверить в искренность её слов. – Конечно же, у меня есть разговор, Ибрагим-паша. О твоей дочери. Глаза Ибрагима сами собой расширяются. Очередной, слава Аллаху, короткий приступ удушья заставляет его поморщиться и откашляться в кулак. В голову сразу лезут очевидные мысли, но Паргали старается тут же их отогнать. Мысль о родившейся мёртвой девочке, к стыду самого Ибрагима, оказалась очень удобной для того, чтобы поверить Хатидже безоговорочно.       – Хуриджихан… – начинает было он, но Хюррем прерывает его довольно резко.       – Не строй из себя святую невинность, Ибрагим, ты отлично знаешь, о ком я говорю, – от улыбки султанши не остаётся и следа. Она подходит к столу визиря и упирается в него ладонями, тяжёлым взглядом из-под бровей всматриваясь в его лицо. – Я не Хатидже-султан, так что мне можешь не врать о том, что поверил в сказки о мертворожденном ребёнке. Ваша с Нигяр дочь жива, Ибрагим. И, если хочешь, я приведу её к тебе. Ибрагим рывком поднимается на ноги, обходит стол и подходит к Хюррем так близко, что она рефлекторно отшатывается от него назад, но он хватает пальцами её запястье.       – Повтори, что ты сейчас сказала, – он почти рычит сквозь зубы, лихорадочно бегая взглядом по её лицу. – Где моя дочь?       – Убери от меня руки, – шипит Хюррем, резко выдёргивая запястье из цепкой хватки визиря. – Ты думаешь, я из сострадания к твоему несчастному виду расскажу тебе всё, что тебя так интересует? Нет, Ибрагим. Мы заключим с тобой сделку. Выпутавшись, Хюррем отходит на пару шагов, прищуренными глазами рассматривая осунувшееся лицо великого визиря. Ей, конечно, безумно интересно, что происходит с Паргали, и возможно ли это как-то использовать, но на данный момент у неё есть проблемы посерьёзнее Ибрагима.       – Я отдам тебе твою дочь, – вкрадчиво продолжает Хюррем. – А ты избавишься от Фирузе. Только наверняка. Так, чтобы она исчезла и больше никогда здесь не появилась. Ты согласен на мои условия? Хотя… конечно, согласен.       – Согласен, – сквозь зубы цедит Ибрагим, садясь обратно за стол и прикрывая глаза рукой. – А теперь уходи отсюда. Ослепительно улыбнувшись, Хюррем вновь кивает головой, словно издеваясь, и покидает покои великого визиря. Ибрагим несколько секунд сверлит взглядом закрывшуюся дверь, после чего берёт снова бумагу. Теперь у него есть очень веский повод пригласить Нигяр на встречу.