Rab için Laleler

      – Ибрагим, стой! Ты не можешь просто молча уйти! – нежный голос Хатидже срывается на почти истерический крик, она хватает своего супруга за руку и дёргает за неё, в надежде, что он развернётся к ней. – Я всё тебе объясню, только выслушай! Ибрагим раздражённо выдыхает и поворачивается к ней. Её прекрасные глаза полны слёз, но его это настолько не трогает сейчас, что он сам пугается этих своих эмоций.       – Я думал, мы договорились быть честными друг с другом, госпожа, – Ибрагим делает шаг навстречу Хатидже и в упор смотрит ей в глаза. – Я спрашивал вас о смерти моей дочери. Не один раз спрашивал. И каждый раз вы мне врали.       – Ты спрашивал, потому что думал, что я – убийца! – восклицает Хатидже, и горькие слёзы сами катятся по её нежным щекам. – Ты поверил в этот кошмар, Ибрагим! Ты подозревал меня в таком злодеянии. У меня не укладывается в голове… Неужели ты и правда поверил, что я могла отдать этот преступный приказ? Убить невинное дитя? Что же, ты считаешь, у меня вместо сердца камень? Девочка ни в чём не нуждалась. Я хотела обеспечить ей счастливую жизнь в хорошей семье. Скажи мне, Ибрагим, ты ведь верил в эту ложь обо мне?       – Это неважно, Хатидже, – поизносит Ибрагим. – Даже если в глубине души я допускал такую мысль, то я сделал всё возможное, чтобы разувериться в этом. Я был готов поверить в любые, даже самые неправдоподобные твои слова. Потому что это не важно, могла ли ты убить моего ребёнка или нет, я бы всё равно, при любом раскладе желал бы только быть с тобой. Она смотрит на него покрасневшими глазами, в беспомощности кусает губы, и у Ибрагима до боли щемит сердце от того, что он не может злиться на неё так, как хотел его рассудок. Он бесконечно зол сейчас, но его худшие догадки не нашли подтверждения, а Хатидже не убивала его дочь. И не могла, конечно. Как он вообще мог это допустить в своей голове? Он сдаётся ей и сам себе. В конце концов, он не может вести себя так отрешённо и холодно, когда они говорят о его дочери, рождённой другой женщиной. Хатидже уже проявила удивительное для обманутой жены милосердие и великодушие.       – Я не оставлю свою дочь без отца, – спокойно произносит Ибрагим, но Хатидже даже не спорит.       – Я знаю, – соглашается она. – И знаю, что это твой дворец, и здесь всегда было всё так, как ты захочешь. Статуи, стол, роспись… Но я прошу тебя, Ибрагим, не превращай его в тюрьму для меня. Мне всё ещё больно, и эта боль не пройдёт никогда, но она утихает, она почти не ощутима теперь, когда ты снова только со мной. Каждый раз, видя здесь твою дочь, я буду вспоминать о женщине, что её родила. Я не смогу с этим жить, Ибрагим. И наши дети… Неужели им так нужно знать, что ты был с другой?       – Хорошо, Хатидже, – Ибрагим кивает, и у него нет ни малейшего повода не прислушаться к её просьбе. – Я куплю для неё дом и буду навещать там.       – А Нигяр? – спрашивает Хатидже глухо. – Она будет навещать дочь? Ибрагим с лёгким удивлением вздёргивает брови и смотрит на Хатидже.       – Она имеет на это право, – кивает он. – И ребёнку нужна мать.       – Пообещай мне не видеться с ней, – голос Хатидже внезапно становится твёрдым, даже требовательным. – Если вы вместе будете навещать вашу… Вашу общую дочь, то это будет означать, что у тебя есть другая семья. Я этого не вынесу больше. И не прощу. Она не оставляет ему выбора. И, пожалуй, в её голове это аксиома: Ибрагим чуть было не потерял всё из-за своей глупой интрижки, Сулейман был разгневан его поступком, очевидно, что он больше не ошибётся так. Но у Ибрагима внутри страх застилает разум, какое-то иррациональное чувство безнаказанности вместе с бьющим в голову адреналином заставляет напрочь терять и чувство меры, и инстинкт самосохранения. Поэтому он только кивает и бережно притягивает Хатидже к себе в объятия, готовясь сорвать ей вновь.       – Обещаю, моя госпожа. Она с ним снова такая ласковая и податливая, словно между ними никогда не было ни малейших разногласий. Этой ночью Хатидже засыпает на его плече в их покоях, но Ибрагим не может уснуть, думая об их сделке с Хюррем. В каком же отчаянии пребывала Хасеки из-за новой фаворитки султана, что решилась договариваться с тем, кому априори не могла доверять? Ибрагим, конечно, не стал держать слова, Фирузе после короткого исчезновения вернулась во дворец, но неужели Хюррем не предвидела такого расклада событий? Или она ощутила такую беспомощность, что была готова рисковать? То, что с её подачи Сулейман может узнать о судьбе дочери его и Нигяр, Ибрагим считал лишь вопросом времени. Но даже это не тянуло на полноценный план. В конце концов, он тоже засыпает, так и не найдя ответа на свой вопрос. С Нигяр Ибрагим назначает встречу в доме дочери. Приходится снова просить о помощи Насуха-эфенди, чтобы увериться в том, что за домом никто не следит, и что Нигяр прибудет незаметно. Матракчи организует всё замечательно, и Ибрагим бесконечно ему благодарен: за последние дни у него было достаточно времени, чтобы вспомнить и переосмыслить всё, что Насух для него сделал за всё время их дружбы. Дружбы, которую Ибрагим только теперь научился ценить. До приезда Нигяр Ибрагим не отходит от дочери. Даже когда она засыпает днём после игр, он сидит рядом, нежно перебирая в пальцах пряди её волос. И очень бережно перекладывает её на кровать, боясь разбудить, когда в дверь осторожно стучит Матракчи, чтобы сообщить, что Нигяр здесь. Девочка, к его спокойствию, не открывает глаз, только сопит тихо, оказавшись на мягкой постели.       – Пусть войдёт, – тихо говорит Ибрагим, погладив дочь по голове, и сам отходит ближе к двери. Нигяр появляется буквально через несколько секунд, и на пару мгновений замирает на пороге, словно в каком-то ступоре.       – Паша, – она запоздало кланяется, но её взгляд ускользает от него, Нигяр замечает спящую на постели девочку и прикладывает ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Но она едва ли находит в себе силы хотя бы на шёпот. – Паша, это ведь… Наша дочь?       – Её зовут Эсманур, – произносит Ибрагим. – И я позволю тебе видеться с ней. Здесь, в этом доме, о каждой встрече тебе будут сообщать.       – Я очень благодарна вам, паша. После вашего письма я не находила себе места, больше всего на свете я мечтала увидеть её… Храни вас Аллах, – голос у Нигяр надломленный, насквозь пронизанный дрожью настолько, что у Ибрагима неприятно щемит внутри. Разве мог он лишить материнской ласки собственную дочь? И смог бы он отнять у Нигяр единственную надежду на счастье?       – Пойдём, нельзя разбудить Эсманур, а нам нужно поговорить, – Ибрагим кивает Нигяр к двери, и она на секунду смотрит на него непонимающе, пока переваривает мысль о том, что он, судя по всему, хотел ещё что-то обсудить с ней наедине. Они выходят из покоев, и Ибрагим молча ведёт Нигяр по короткому узкому коридору к самой дальней комнате. Пропускает её внутрь и плотно запирает дверь, войдя следом. Нигяр, кажется, смущена и напугана, она смотрит вниз, опустив голову, и ждёт. Ибрагим как-то неловко протягивает руку, но резкий приступ короткого кашля заставляет его отвернуться от неё, откашляться в платок, который он теперь всегда носил с собой в кармане кафтана. Может быть, это и есть сигнал, но Ибрагим не считывает, упрямо уверенный в том, что поступает правильно для человека, загнанного в угол, у которого не осталось выбора.       – Паша… – Нигяр поднимает взгляд и как будто хочет чем-то помочь, но Ибрагим жестом прерывает её, поворачивается и убирает платок обратно в карман.       – Всё в порядке, – он другой рукой касается её лица, проводит тыльной стороной пальцев по щеке, поворачивает её голову, заставляя посмотреть на себя. – Эсманур так похожа на тебя. У неё твои большие глаза и маленький носик.       – Паша, – Нигяр закрывает глаза, замирает от его прикосновения, не смея шевелиться или даже глубоко вдохнуть. Но уже через мгновение её чёрные пронзительные глаза смотрят, кажется, прямо в его душу. – Зачем вы говорите это? Ибрагим смотрит в них и не знает, что ответить. Вместо этого он жадно рассматривает её лицо, выискивая взглядом те живые черты, что так цепляли его прежде. Сейчас она совсем не похожа на себя прежнюю: в ней нет того яркого огня, который она излучала, теперь только потухший взгляд с болезненной надеждой, которая всё никак не умрёт, от которой только хуже. Отчего она такая наивная и глупая – думается Ибрагиму с досадой, потому что в её горячей любви виноват он один и никто больше. И лучшее, что могло с ними произойти – их дочь, которая сейчас спит в соседних покоях и совсем ничего не знает о том, как она вообще появилась на этот свет. Ибрагим смотрит на Нигяр, и в памяти вспыхивают обрывки тех дней, когда они, ему казалось, были влюблены друг в друга. Когда он проводил с ней ночи, когда его мысли были заняты ей одной. Он останавливается взглядом на её губах, которые тогда ему так хотелось целовать. И делает это снова. Резко, так, чтобы не успеть себя остановить. Его пальцы обхватывают её тонкое запястье, притягивают её ближе. Ладонь второй руки Ибрагима оказывается на шее Нигяр, и он большим пальцем проводит по её щеке, продолжая целовать её почти отчаянно. Она сама удивительно послушна его напору, он не встречает никакого сопротивления. Это почти так же, как раньше: её волосы всё такие же мягкие, и в них всё так же тянет запустить пальцы, её целовать оказывается всё так же приятно. И это невыносимо. Воспоминания настолько не трогают его сердце, что Ибрагиму хочется выть от бессильной обиды: она не поможет ему. Ему, наверное, вообще уже никто не поможет. Тонкие пальцы Нигяр аккуратно обхватывают руку Ибрагима, заставляя его отнять ладонь от её шеи. Она отстраняется, прерывая поцелуй, касается приятной прохладой руки его лба и смотрит встревоженно. Ему хватает пары секунд, чтобы понять, как жестоко он вновь растерзал её душу, но жалеть об этом не получается, как бы ни хотелось.       – Вы не в порядке, паша, – произносит Нигяр.       – Да, – соглашается Ибрагим, не имея ни сил, ни желания снова врать. – Я не должен был делать этого. Это почти похоже на извинения. Он не может заставить себя сказать "прости", но Нигяр принимает и это. Она больше не ждёт его любви, и даже этот поцелуй не заставил её поверить в то, что что-то можно вернуть.       – Это ничего не значит, паша, – её тон кажется вопросительным, но она не спрашивает.       – Ничего не значит, – на выдохе произносит Ибрагим, прежде чем поцеловать её снова. У Нигяр влажные щёки. Её слёз ему достаточно, чтобы почувствовать себя худшим человеком на свете. Ибрагим укладывает ладонь на её щёку и большим пальцем стирает слезинки, чувствует её пальцы на своих плечах, которые с силой стискивают ткань кафтана. Им одинаково сильно это нужно: лёгкая ткань платья соскальзывает с плеча Нигяр, обнажая бархатистую кожу, которую сразу накрывают губы Ибрагима. Пальцы Нигяр путаются в пуговицах его кафтана, но он не даёт ей снять его с себя, ловит её руки, удерживая за запястья, и целует снова. Он даже не пытается быть нежным: в глазах Нигяр бездна, полная отчаяния и какой-то невыразимой мольбы, ей больше не нужно то, что он раньше считал влюблённостью. Ни одной мысли не остаётся в голове. Ибрагим забывается, целуя Нигяр, так, что в глазах темнеет от нехватки воздуха. Он отрывается от её губ, чтобы вдохнуть, и только тогда понимает, что не может сделать вдох. Вместо этого из горла вырывается какой-то сдавленный хрип, нарастающая в голове паника отражается в глазах слишком ярко, и Нигяр застывает, не понимая, что она могла бы сделать сейчас. Ибрагим закрывает ладонями лицо, отходя от неё на несколько шагов и отворачиваясь, хотя резко становится абсолютно безразлично, станет ли она или кто-нибудь ещё свидетелем этой отвратительной сцены. Приступ удушающего кашля усугубляется истерическим смехом, с которым он не в силах совладать. Разве мог он сделать что-то ещё хуже? Снова растоптать доверие одной женщины и снова растоптать сердце другой. Бесполезно и бессмысленно, потому что он изначально не верил, что это всё может помочь, и горечь осознания этого смешивается с горечью привкуса крови во рту. Самое худшее впереди, потому что с каждым разом лепестки выходят всё болезненнее, и Ибрагиму хочется, чтобы этот раз стал последним, но проходит несколько мучительно долгих секунд, и он чувствует, что снова может дышать, и морок сознания рассеивается, возвращая мыслям привычную ясность. Он замечает, наконец, что стоит на коленях на полу, и что Нигяр держит его за плечи, опустившись рядом. Ибрагим переводит взгляд на свои окровавленные ладони и на скомканный платок в них, который он медленно разворачивает.       – Это тюльпан, да? – голос Нигяр, ему кажется, чересчур спокойный и безжизненный, заставляет резко вздрогнуть и обернуться. – Хатидже-султан всегда любила тюльпаны.       – Ты… что ты знаешь? – Ибрагим смотрит на неё едва ли не с ужасом, но почти сразу мысленно сам отвечает на свой же вопрос: она знает куда больше него о потерянной любви. Она могла бы быть прекрасной женой и не менее прекрасной матерью, у неё могла бы быть чудесная семья и счастливая жизнь, если бы только он тогда не поддался порочному искушению. Если бы он не истерзал её душу, которая всегда была открыта для него. Он смотрит в глаза Нигяр и понимает: она страдает куда сильнее, чем он. Ибрагим чувствует, что не хочет этого знать, не хочет слышать ответа на свой вопрос. Он молча поднимается на ноги, и она поднимается за ним. Оставляет его вопрос без ответа, за что он бесконечно ей благодарен.       – Нам не нужно больше встречаться, – говорит Ибрагим, убирая платок в карман кафтана. Смотрит долго в её глаза и в последний момент сдерживает собственную руку, чтобы в жесте прощальной ласки не провести по её щеке.       – Прощайте, паша, – произносит Нигяр одними губами, зная, что больше он не заговорит с ней при встрече. Он позволяет ей остаться с дочерью, но сам не дожидается её пробуждения и уезжает во дворец. Если так распорядится Аллах, то у него ещё будет время и возможность навестить Эсманур. Сейчас же Ибрагим как никогда остро осознаёт, что Осман и Хуриджихан тоже нуждаются в том, чтобы он посвятил им время, что ему осталось.       – Паша Хазрет Лери, – поклонившись, слуга задерживает его на крыльце дворца. – Вам пришло письмо. Ибрагим непонимающе хмурится:       – Письмо? От кого?       – Письмо из Манисы, – уточняет слуга. – От Махидевран-султан. Забрав письмо, Ибрагим на ходу разворачивает бумагу и останавливается прямо в коридоре, бегло просматривая глазами строчки, выведенные аккуратным почерком. К нему приходит осознание, что, зациклившись на своих проблемах, он совершенно забыл о Мустафе, который сейчас остался без его поддержки и помощи, и к которому сам Ибрагим всегда относился, как к родному сыну. Сомнений о том, нужно ли ехать в Бурсу по просьбе Махидевран, у него не было – теперь нужно было лишь придумать версию своего отсутствия для Повелителя.