Rab için Laleler

Насух-эфенди оглядывается по сторонам, придерживая накинутый на голову капюшон, и коротко стучит в дверь. Осторожность не помешает, тем более, что у него не было соображений о том, зачем Ибрагим-паша послал за ним, назначив встречу в доме Эсманур. Они могли встретиться в Топкапы, в таверне вечером, во дворце Великого визиря или в доме самого Матракчи, но Ибрагим выбрал место, о котором не знает почти никто, и это наталкивало на определённые мысли. Получив от слуг информацию о том, что Ибрагим-паша на заднем дворе дома, Насух направляется туда, где находит друга, с тёплой улыбкой наблюдающим за играми дочери на траве. Увидев Матракчи, Ибрагим жестом отдаёт приказ служанкам заняться Эсманур, а сам без лишних пояснений провожает Насуха-эфенди в дом.       – Рад тебя видеть, Матракчи, – говорит он с искренней теплотой в голосе, когда они заходят в покои, закрыв за собой дверь. Ему всей душой хочется, чтобы Насух почувствовал, что он всё осознал, как бывал к нему несправедлив, и как на самом деле стоит ценить верного друга. – Я хотел бы обсудить с тобой дело, которое могу доверить лишь тебе одному.       – Всё, что угодно, паша Хазрет лери, – кивает Матракчи, бегло осматривая лицо великого визиря. По крайней мере, он не выглядит, как человек при смерти, и это уже неплохо.       – Я собираюсь отправиться в Бурсу, на встречу шехзаде Мустафой. Ему сейчас необходима поддержка и дружеский совет, – сообщает Ибрагим. – Но это тайная поездка. О ней не должен знать никто, включая даже Хатидже-султан, а особенно Повелитель. Ибрагим замечает во взгляде Насуха едва заметно промелькнувшее сомнение. Ему это не нравится. Он только надеется, что жалеть о своём доверии ему не придётся.       – Матракчи, ты прекрасно знаешь, что я жизнь готов отдать за нашего государя, – произносит Ибрагим, внимательно смотря в глаза Насуха-эфенди. – Но и ты знаешь не хуже меня, сколько злых языков только и ждут, чтобы Повелитель усомнился в моей верности ему и династии. Моя поездка в Бурсу – это подарок для всех клеветников, которые сразу же обвинят и меня, и шехзаде Мустафу в преступном сговоре. Поэтому я намерен сообщить Повелителю, что отправляюсь в Эдирне. Я прошу тебя присмотреть за Эсманур, пока я буду в отъезде. А ещё прошу тебя сообщить мне по прибытии, если в моё отсутствие до Повелителя дойдут слухи о моём истинном местоположении, или если кто-то захочет воспользоваться этой ситуацией.       – Ибрагим-паша, я сделаю всё, что будет в моих силах, – обещает Матракчи, и у Ибрагима тревога камнем падает с сердца: ему не в чем сомневаться. – Простите, но я хотел задать вам дружеский вопрос, паша.       – Задавай, – кивает Ибрагим. Он примерно представляет себе суть вопроса и совсем не хочет говорить об этом, но не может теперь проигнорировать дружеское участие.       – Нигяр-хатун, – слегка неуверенно начинает Насух. – Когда вы ушли, она плакала и выглядела такой несчастной…       – Я не хочу знать об этом, Матракчи, – прерывает его Ибрагим, стараясь не выдать голосом ни одной эмоции.       – Неужели и это не помогло? – наконец спрашивает Насух то, к чему так старался подвести разговор, и грустная улыбка Паргали нисколько его не радует.       – Не помогло, – соглашается Ибрагим, в глубине души бесконечно тронутый заботой друга. – Ни к чему об этом, Матракчи. Она не могла бы помочь. И никто уже не сможет.       – Так вы просто смирились с этим? – спрашивает Насух с нотками удивления и возмущения в голосе. – Но это неправильно. Вы должны продолжать искать способ…       – Я уже достаточно искал, Матракчи, – Ибрагим не даёт ему договорить, произносит это с каким-то отчаянием. – У меня было столько времени, чтобы обо всём подумать. Это началось после похода. Тогда я думал, что это обычная простуда, но, тем не менее, началось это именно тогда. И в одну из первых по возвращении ночей мне приснился сон, в котором я видел свою смерть. Это проклятье, Матракчи, ничто иное. Я казнил Искендера, это он меня проклял.       – Простите, паша, но, мне казалось, раньше вы не верили в проклятья, – с сомнением замечает Насух-эфенди.       – Не верил. Пока не начал кашлять кровавыми цветами, – невесело усмехается Ибрагим. – Но ты сам видишь, Матракчи, что это бесполезно. Хатидже любит меня, Нигяр… Нигяр тоже. А что от этого толку?       – Вы не предполагали, возможно, какой-нибудь другой вариант любви? – осторожно уточняет Насух. – Не обязательно то, что обычно люди имеют в виду, говоря об этом.       – Предполагал, – кивает Ибрагим. – Я думал о том, что это из-за моей оставленной дочери. Но Эсманур со мной, а проклятых цветов меньше не стало.       – Но ведь и Яхья-эфенди, и даже старые книги говорят именно о любви, – настаивает Насух. – Вы же просто ставите крест на себе, паша.       – Матракчи, – Ибрагим выдыхает раздражённо, но замечает в глазах Насуха настоящую тревогу, и смягчается. Он совершенно искренне переживает и боится потерять друга. Нельзя его за это винить. – Я устал искать то, что найти невозможно. Я не вижу никаких других причин для того, чтобы это происходило. Поэтому теперь я думаю, что это древнее проклятье. А эта история о любви – просто красивая сказка, чтобы как-то скрасить картину мучительной смерти. Если какие-то мудрецы прошлого или Яхья-эфенди всерьёз в это верят, то они ошибаются. Матракчи не находится с ответом. Он понимает, пусть это понимание и отдаётся глухой болью внутри. Сколько бы ни пренебрегал их дружбой Ибрагим, для Насуха он всё равно оставался другом, которого он боялся потерять.       – Мы договорились по поводу моего отсутствия? – уточняет Ибрагим таким тоном, будто не было этого тяжёлого разговора только что.       – Я буду держать всё под контролем, паша, – кивает Насух. – Или вы хотели уточнить что-то ещё?       – Вообще-то, да, – Ибрагим медлит, словно подбирая слова, и смотрит куда-то мимо Матракчи. – Я хотел… В общем, прости меня. Я не всегда вёл себя правильно с тобой.       – Паша, не нужно, – начинает Насух, и у него в голове не укладывается: мысли он читает, что ли?       – Нет, Матракчи, дослушай меня, – раздражённо прерывает его Ибрагим. Ему очень нелегко давались эти слова, и он хотел, чтобы их воспринимали всерьёз. – Я часто был к тебе несправедлив, не ценил твою дружбу так, как стоило бы, да и сам не был хорошим другом, проявлял слишком мало внимания и участия к твоим проблемам. И мне очень жаль. Я благодарен, что, несмотря на это всё, ты всё ещё остаёшься моим другом. Он замолкает, и Насух молчит тоже. Он благодарен за эти слова, но не может не думать о том, что они звучат, как прощание. От этого слышать их больно, и он бы даже предпочёл, чтобы всё осталось, как прежде, но Ибрагим ждёт, что он будет услышан, и Матракчи не может проигнорировать его сердечный порыв.       – Паша, что бы ни происходило, ничто не поменяет моё мнение о вас и моё к вам отношение, – кое-как произносит он, но больше говорить ничего не приходится, потому что Ибрагим обнимает его, и Насух обнимает его в ответ, молча и долго. До поездки в Бурсу Ибрагим пишет Махидевран ответное письмо и передаёт его Ташлыджалы. Им необходимо встретиться с Мустафой наедине, желательно, в месте достаточно безлюдном, и эту встречу необходимо подготовить к его прибытию. Дорога, к счастью, недолгая, но Ибрагим всё равно переживает: он берёт с собой двух сопровождающих янычар и совершенно не знает, что делать, если приступ удушья застанет его в поездке верхом. Но до Бурсы они доезжают быстро и без каких-либо инцидентов, а все тревоги, терзающие сердце и рассудок, рассеиваются, когда, спешившись, он замечает такую знакомую фигуру старшего шехзаде. Ибрагим скучал по нему: Мустафа рос у него на глазах, и с ним прежде, хотелось ему это признавать или нет, но он проводил время намного чаще, чем с Османом и Хуриджихан, и уделял внимания куда больше, чем собственным детям теперь. Тёплая улыбка на губах Мустафы, появившаяся, стоило им встретиться взглядами, не оставляет никаких сомнений в голове Паргали: он всё делал правильно, когда воспитывал юного шехзаде, и теперь мог рассчитывать на его доверие.       – Ибрагим, – Мустафа раскрывает руки для приветственных объятий, когда они оказываются совсем близко. – Как же я тебе рад.       – Шехзаде, – они обнимаются, как старые друзья, и Ибрагим даже на секунду думает, что это почти так и есть. – Я очень соскучился. Но не могу не заметить, что санджак идёт тебе на пользу, Мустафа. Ты, как будто, ещё возмужал.       – Рад слышать это от тебя. Надеюсь, что и ты в добром здравии, – произносит Мустафа, рассматривая бледное лицо Великого визиря. – Ты выглядишь измотанным.       – Ерунда, просто путь сюда был непростым, – находится с ответом Ибрагим. – Бесконечные дожди совсем размыли дороги. Скорее бы закончилась эта зима. Но, Мустафа, ты понимаешь, что я приехал не о погоде поговорить. А о твоём никахе. Ибрагим замечает, как улыбка пропадает с лица Мустафы, как сходятся у переносицы тёмные брови. Он уже давно не ребёнок, он вправе принимать самостоятельные решения, но Ибрагим смотрит на него и видит перед собой всё того же маленького мальчика, который злится, когда он проигрывает учителю в бое на матраках, или когда клякса чернил портит кропотливо выведенные им строчки вязи на бумаге. Мустафа с детства не любил, когда ему указывали, но всегда был послушным сыном своего отца. Но Ибрагим всегда знал, что, рано или поздно, шехзаде проявит характер.       – Боюсь, Ибрагим, ты зря проделал сложный путь, – Мустафа поджимает губы почти обиженно, будто бы он ожидал услышать что-то совсем иное. – Я говорил это матушке, скажу и тебе: я уже не ребёнок, и сам могу решить с кем связывать свою жизнь. Отец не может знать за меня, чего желает моё сердце.       – Мустафа, – Ибрагим вздыхает, понимая, что разговор будет непростым. – Ты – шехзаде. Ты не имеешь права полагаться на своё сердце. Забудь о любви, пока не занял место на османском престоле. Ты не можешь совершить никах с простолюдинкой: у тебя нет власти делать всё, что тебе вздумается. Если ты пойдёшь против воли Повелителя – он расценит это, как предательство.       – Что же, я теперь должен отречься от собственного сердца? – почти в гневе восклицает Мустафа. – От той, кого люблю всей душой лишь из-за того, что отцу неугодно её происхождение? Он сам совершил никах с бывшей рабыней!       – Молчи, Мустафа, – Ибрагим предупреждающе понижает голос, удерживая шехзаде за плечо и заставляя посмотреть себе в глаза. – Будет милостив Аллах, и твои слова не дойдут до государя. Я поклялся твоей матери всеми силами защищать тебя, но ты сам делаешь всё, чтобы даже я оказался бессилен. Повелитель может делать всё, что захочет, потому что он – властитель мира. Придёт день, и на трон взойдёшь ты, и тогда сможешь сам распоряжаться своей жизнью. Но не сейчас, Мустафа. Сейчас забудь о своей любви.       – Я уже забыл однажды, – с отчаянием произносит Мустафа. – Ты ведь помнишь Эфсун? Девушка, которая должна была убить меня, но не смогла. Девушка, которая носила моего ребёнка. И которая умерла у меня на руках. Тогда я думал, что моё сердце обратилось в камень, но Элена… Только с ней я снова почувствовал себя живым, Ибрагим. И теперь ты говоришь, что я должен от неё отказаться?       – Я знаю, как тебе больно. И я помню Эфсун, – кивает Ибрагим. – Это была трагедия, но всё могло закончиться намного хуже. Она могла бы сделать то, чего хотела от неё Хюррем, но, Мустафа, ты ещё так молод. Ты полюбишь ещё не один раз. Придёт другая, и согреет твоё сердце.       – Как ты можешь говорить такое? – Мустафа смотрит в глаза Ибрагима и непонимающе мотает головой. – Твоя любовь к Хатидже всегда была для меня примером. Не ты ли играл для неё на скрипке каждый вечер? Не думал ли о ней одной, даже понимая, что никогда не будешь с ней? Как ты можешь так рассуждать о любви, Ибрагим? Неужели со временем даже такая сильная любовь угасает?       – Да, ты прав, – соглашается Ибрагим. – Я любил Хатидже долго и беззаветно. И сейчас я люблю её больше, чем прежде. Моя любовь не угасла, многое произошло, но сейчас я чувствую, что она лишь окрепла. Я люблю Хатидже, но превыше всех остальных чувств со мной всегда оставалась верность Повелителю. С самой первой секунды нашего знакомства и до этого самого момента моя жизнь целиком и полностью принадлежит ему, я готов сложить за него голову в сражении и выпить яд из его кубка. И ты, Мустафа, должен быть так же верен. Каждый день твои враги пытаются сделать всё, чтобы государь усомнился в твоей верности. Ты знаешь, что тогда случится. Ты хочешь, чтобы всё Османское государство оказалось в руках Хюррем-султан? Тогда тебе уже не придётся думать о любви. Вообще ни о чём больше. В глазах Мустафы Ибрагим видит болезненное осознание правоты его слов. Шехзаде шумно дышит носом, сжимает челюсти и отводит взгляд, и Ибрагим кладёт ладонь на его плечо, с силой сжимая его пальцами. Он сумел достучаться до него, теперь он не сомневался, что Мустафа передумает совершать никах. И Ибрагиму искренне жаль его. Жаль, что в таком юном возрасте его вновь ждёт потерянная любовь. Всё детство он провёл, видя бесконечные слёзы своей матери, а теперь перестаёт ощущать поддержку и любовь отца. Ибрагиму кажется несправедливым, что именно Мустафе Аллах посылает столько испытаний, но он должен справиться и с честью выйти из сложившейся ситуации. Мустафа ничего не говорит в ответ его словам, только смотрит куда-то в сторону и, наконец, кивает, не отстраняясь от чужой руки на плече. Порой Ибрагим заменял ему отца, и сейчас его поддержка значила для шехзаде нисколько не меньше. Обратный путь из Бурсы оказывается сложнее. Ибрагим не врал, говоря о размытых дорогах. Лёгкое, но назойливое головокружение сопровождало его практически всю дорогу, заставляя в напряжении сжимать поводья и концентрироваться на собственной устойчивости в седле. Несмотря на успешный исход разговора с Мустафой, Паргали терзало смутное чувство тревоги, которое с приближением к столице лишь усиливалось. Хатидже не встречает его ни на крыльце, ни на балконе дворца, и Ибрагиму кажется это странным. Он быстрым шагом пересекает сад и заходит внутрь, проходит в двери главного зала, где сразу замечает Хатидже. Она сидит на тахте и прижимает руки к груди, но, увидев мужа, вскакивает с места и смотрит на него покрасневшими от слёз глазами.       – Хатидже, – в голосе Великого визиря неподдельное беспокойство и какой-то нарастающий страх, он подходит к ней и берёт её за руки, всматриваясь в её побледневшее лицо, замечая застывшее во взгляде отчаяние. – Что случилось, моя госпожа? На тебе лица нет.       – Повелитель… – одними губами шепчет Хатидже. – Незадолго до твоего возвращения мне принесли весть из Топкапы. Повелитель потерял сознание и не приходит в себя. Лекари не знают, что с ним, думают, что его отравили. О, Аллах, только бы он скорее очнулся…       – Сейчас же едем в Топкапы, – решительно произносит Ибрагим, делая усилие, чтобы унять нарастающий внутри страх. – Останемся там до тех пор, пока Повелитель не придёт в себя. Хатидже сглатывает подступившие слёзы и послушно кивает. Она едва дождалась возвращения Ибрагима, чтобы ехать во дворец султана вместе с ним. Они уже выходят в сад, когда замечают перепуганного Насуха-эфенди, направлявшегося ко дворцу Великого визиря.       – Хатидже, иди в карету, я сейчас, – не терпящим возражений тоном произносит Ибрагим и, отпустив её руку, быстрым шагом идёт к другу навстречу. – Матракчи, если ты хочешь рассказать о Повелителе, то мы с Хатидже-султан как раз едем в Топкапы.       – Нет, паша, не только это, – с тревогой в голосе произносит Насух-эфенди и переводит дыхание. – Я по поводу вашей дочери. Эсманур исчезла. Вместе с Нигяр-хатун.