Rab için Laleler

Следующие дни сплелись друг с другом вереницей бесконечных смен луны и солнца. Благодаря помощи Матракчи Нигяр вместе с Эсманур удалось найти достаточно быстро. У самого Ибрагима не было ни сил, ни желания встречаться с ней вновь, но мотивы её поступка он мог понять: Хатидже вознамерилась выдать её замуж и отослать подальше из столицы, она, очевидно, была в отчаянии. Но не отреагировать он не мог, хотя в глубине души он жалел о том, что запрещает Нигяр любые встречи с Эсманур. Он понимал, что она может дать их дочери гораздо больше любви и заботы, чем он, посвятить куда больше времени. Но также он понимал, что Хатидже не изменит своего решения и наверняка избавится от Нигяр в ближнем своём окружении, а отправлять дочь неизвестно куда он не собирался. Приняв решение, что Эсманур будет жить с его отцом и братом, Ибрагим вздохнул чуть свободнее: как бы ни было больно от этой разлуки, но пусть лучше она примет Нико за отца, чем увидит, как её настоящий отец медленно умирает от проклятого недуга. Веру в иной исход он уже потерял. Но теперь его сердце терзал совсем иной страх, вмиг заставивший об остальном забыть.       – Эта земля однажды вас от яда исцелила, Ибрагим-паша. Поможет Аллах, спасёт и Повелителя, – произносит Яхья-эфенди, осторожно поднеся серебряную ложку с землёй к губам султана.       – Аминь. Ибрагим едва может стоять спокойно за его спиной, заламывает пальцы, нервно искусывает губы и не сводит глаз с государя. Сулейман не открывает глаз, не шевелится, только дышит тихо и редко. Весь дворец погружен в молчаливый тяжелый траур, и, кажется, во всём Стамбуле не осталось ни глотка свежего воздуха.       – Но отравление… – спустя несколько минут молчания Яхья-эфенди нарушает тишину. – Это просто немыслимо.       – Кто бы ни осмелился на такое, предателя ждёт мучительная смерть, – сквозь зубы произносит Ибрагим, встречаясь взглядом с Яхьёй.       – Паша, вы нашли лекарство? – спрашивает Яхья после короткого молчания, но Ибрагим только мотает головой.       – Я не думаю об этом, – это ложь, но это лучшее, что он мог сказать сейчас. Они стоят молча ещё несколько минут, после чего Яхья-эфенди покидает покои султана. А Ибрагим проходит к изголовью его постели и садится рядом, не в силах отвести взгляда от сомкнутых век. Сколько раз представлялся ему случай спасти Повелителя от вражеского меча или стрелы, от яда или заговора. Он был готов броситься под летящий в него кинжал, был готов защищать его до последнего вздоха, выполняя свой долг перед династией и перед искренней дружбой, которая зародилась так давно в Манисе. А сколько раз Сулеймана спасал от смерти случай, оставляя Ибрагиму горечь ошибки, горечь разочарования в светлых глазах друга и государя. Одна служанка подала яд к его столу, а Ибрагим пропустил угощение в покои султана, вторая – бросилась на него с ножом в саду дома Великого визиря, а его не было рядом. И вот сейчас, когда чей-то злой помысел свершился, он снова был далеко.       – Если вы могли бы слышать мои слова, то вам бы было известно то, как терзается муками совести моё сердце, – произносит Ибрагим на одном выдохе, не спуская взгляда с лица султана, не выражающего никаких эмоций даже в беспамятстве. – Мне жаль, что я утаил от вас свою поездку в Бурсу. Может быть, будь я рядом, этого бы не случилось. Как бы ни было бесполезно думать о том, чего не вернёшь, но он винил себя. В том обмане, без которого можно было обойтись, в слезах Хатидже и в том, что Сулейман сейчас его запоздалого признания не мог услышать. Даже посмотреть на него не мог.       – Вы ведь помните, о чём мы говорили в Манисе. Столько лет назад, но будто вчера, – продолжает Ибрагим. – Сколько всего мы планировали. У нас впереди ещё много славных побед, вам ещё вести османское войско к новым завоеваниям. Ваши сыновья не готовы к этому, династия, весь османский народ. И я тоже. Он больно прикусывает нижнюю губу, потому что чувствует, как в уголках глаз собирается влага, но это не слишком помогает, приходится прикусить тыльную сторону пальцев, чтобы не дать вырваться предательскому всхлипу. Жизнь султана, будь то хоть Сулейман, хоть его покойный отец, хоть отец его отца, постоянно подвергалась опасности, и это было очевидно в теории, но на деле, как оказалось, никто не мог быть готов к печальному исходу событий. Дверь в покои султана открывается, и Ибрагим наскоро стирает рукавом кафтана так и не скатившиеся из уголков глаз слёзы. Он переводит взгляд к двери и встречается им со взглядом Хюррем. Она бледная и заплаканная, но смотрит с привычной холодной злостью.       – Что, изображаешь скорбь? – она говорит тихо, но каждое слово сочится ядом. Ибрагим поднимается на ноги и отходит от постели Повелителя на несколько шагов, оставаясь на расстоянии от Хасеки.       – Мне нет нужды изображать скорбь, – Ибрагим морщится от её слов, но смотрит в её глаза долго и выжидающе. – Повелитель скоро поправится. Скорбеть будет не по кому.       – Аминь, – кивает Хюррем. – Скорбеть будем, разве что только по тебе, паша.       – Что? – у Ибрагима на лице и в голосе смешиваются удивление с возмущением, которые он даже не пытается скрыть. – Это что за пустые угрозы?       – Никаких угроз, – Хюррем смотрит очень спокойно ему в глаза и пожимает плечами. – Но, говорят, плохи твои дела. По твоему дворцу слухи ходят среди слуг, вот и сюда уже добрались. О том, что ты нездоров, и с каждым днём только хуже становится. Смерть тебе скорую пророчат, Ибрагим, что и ждать недолго осталось. Ибрагим чувствует, как его мгновенно прошибает холодный пот. Это был лишь вопрос времени: он старался скрывать свою болезнь, но она прогрессировала, его состояние только ухудшалось, и он, бросая все силы на то, чтобы выглядеть здоровым и бодрым рядом с Хатидже и детьми, которые могли всерьёз испугаться за него, порой терял осторожность, думая, что слугам во дворце нет до него дела.       – Мне казалось, ты не настолько глупа, чтобы верить пустым сплетням, – произносит Ибрагим с непоколебимой уверенностью в голосе. Он не собирался идти у неё на поводу и признавать собственную слабость. Оставалось только стоять на своём до конца. – Говорить могут всё, что угодно. Но, уверяю тебя, ждать тебе моей смерти придётся очень долго.       – Выкручиваешься, как змей. Только я – не Сулейман, – Хюррем глаза опасно сощуривает, переходя почти на шёпот. – Если Повелитель и не замечает ничего, смотря на тебя, то только не я. Отчего же тогда ты так похудел, Ибрагим? Отчего ты всё время такой бледный, и эти синяки под глазами? Я не сплетням верю, а глазам своим. Но и слухи не на пустом месте множатся, – она делает пару шагов в его сторону, чтобы её слова были слышны отчётливо, а взгляд словно пронизывал насквозь. – Говорят, что почти не ешь и в саду больше не гуляешь у своих статуй. Не притрагиваешься уже к скрипке и книгам. И платок твой, который всегда в кармане носишь, постоянно в крови. Это было уже слишком: у Хюррем были люди в их с Хатидже дворце, её широкая осведомлённость о его делах не могла объясниться просто слухами. Но Ибрагим решает играть в её игру до конца. На губах Хюррем едва заметная ухмылка, в которой нет ни торжества, ни радости – только ледяная ненависть. Ибрагим смотрит ей в глаза и одной рукой достаёт платок из кармана кафтана. Разворачивает его в пальцах и демонстрирует ей идеально чистую ткань. Это не было блефом: по счастливой случайности ему ещё ни разу за этот день не пришлось им воспользоваться, и он знал, что это лишит её оставшихся аргументов.       – Не понимаю, о чём ты, – спокойным тоном произносит Ибрагим, наконец, разрывая зрительный контакт и аккуратно складывая платок, чтобы убрать его обратно. – Успокойся, Хюррем. Тебе не на что надеяться. Она молчит, сверлит его взглядом, и он отходит к двери, уже собираясь выйти в коридор, когда она подаёт голос снова.       – Сулейман очнётся, и он обязательно вспомнит о том, кто его предал, – чуть ли не выкрикивает Хюррем ему в спину, и Ибрагим оборачивается, решительно не понимая смысла её слов. – Неужели ты думал, что твоя поездка в Бурсу на встречу с Мустафой останется тайной? Ты писал письмо Махидевран, и Повелитель видел его. Очень странно выходит: ты внезапно уезжаешь к Мустафе, и Сулейман в то же время заболевает. Какое… совпадение. Мустафа доверяет тебе безоговорочно, и с Махидевран вы давние союзники. Кто будет сомневаться в том, что тебе выгоднее видеть на османском престоле именно его?       – Змея… – это словно удар под дых, и Ибрагим рычит сквозь зубы в практически бессильной ярости. – Повелитель никогда не поверит в такую отвратительную ложь.       – Ну, это мы посмотрим, Ибрагим-паша, – Хюррем холодно улыбается и отходит к постели Сулеймана, уже не смотря за тем, как Ибрагим выходит из покоев султана. Во дворце Великого визиря тихо все последние дни. Даже слуги ходят неслышно, безликими тенями вдоль стен. Из Топкапы не приходят хорошие вести, и Хатидже безутешна. Ибрагим не видел её такой, даже когда скончалась Валиде.       – Я не был в Эдирне, – произносит он, нарушая тяжелое молчание в один из вечеров, когда они сидят за ужином в зале. – В тот день я встречался с шехзаде Мустафой в Бурсе, он был очень печален из-за той истории с никахом. И Повелитель узнал об этом, когда я был в отъезде.       – Ибрагим… – Хатидже одними губами произносит его имя и смотрит испуганно. – Брат узнал, что ты скрыл от него свою поездку? Это очень плохо. Хюррем тоже знает? Ибрагим отводит взгляд и кивает. Это огромная ошибка, за которую ему наверняка придётся дорого заплатить.       – Мы должны ехать в Топкапы, – продолжает Хатидже уже более решительно. – Ты должен быть рядом с Повелителем, когда он откроет глаза. Ты объяснишь ему всё и попросишь простить тебя. Пока Хюррем не успела наговорить ему на тебя.       – Хатидже, Повелитель до сих пор не пришёл в себя, – начинает Ибрагим, морщась от слов, которые сам же произносит. – Мне больно говорить это, но, боюсь, что придётся послать в Манису за шехзаде Мустафой.       – Ибрагим, пожалуйста, – Хатидже качает головой, закусывая губу. – Не говори этого. Мой брат не оставит нас. И для нас всех это тяжёлое время, но ты должен взять себя в руки, собраться и поехать в Топкапы. Ибрагим смотрит на неё, и его сердце болезненно щемит, потому что он не заметил, не отразил даже, как Хатидже, похоронив глубоко внутри всю обиду и боль, встала за его спиной, готовая защищать его жизнь, вытягивать из отчаяния и направлять к единственному верному пути. Он не видел больше капризной и эгоистичной ревности в её взгляде, только израненную нежность и решимость, которая вряд ли давалась ей легко.       – Госпожа, мы вместе поедем в Топкапы, – кивает он, когда дверь в зал распахивается, и один из слуг с поклоном проходит внутрь.       – Ибрагим-паша, Хатидже-султан, – он переводит дыхание, будто очень спешил сюда. – Из Топкапы пришли вести. Султан Сулейман очнулся.