Rab için Laleler

      – Оставь меня с моей семьёй. Слова падишаха словно ножом полоснули по сердцу, и оно замирает на миг, пропустив удар. Ибрагим не помнит, как покидает покои Повелителя: перед глазами тёмное пятно и только разочарованный взгляд светлых глаз султана. Стены дворца предательски кружатся, и Ибрагим понимает только тогда, что темно ему от нехватки воздуха. Он с гулким хрипом хватает его ртом, но это не помогает унять головокружение. И, слава Аллаху, Хатидже задержалась, и её не было сейчас рядом, потому что в глазах темнеет совсем, и только в следующий момент Ибрагим вдруг ощущает плечом твердый камень дворцовой стены, а когда открывает глаза – видит обеспокоенное лицо Сюмбюля-аги. Опять он, как назло.       – Ибрагим-паша, вам нужна помощь? – осторожно спрашивает евнух. И Ибрагим только тогда отражает, что он, должно быть, на долю секунды потерял сознание от нехватки воздуха, и его повело так, что он едва не съехал спиной по стене прямо на пол дворца. В коридоре, к счастью, не было других слуг или наложниц, но и одного Сюмбюля – более, чем достаточно.       – Нет, – он говорит это даже чересчур резко, отстраняясь от евнуха и поднимаясь на ноги ровно. – Уйди от меня. Сюмбюль-ага ещё секунду смотрит непонимающе, после чего быстро уходит прочь по коридору. Как Хюррем и обещала – слухи теперь поползут и по Топкапы. Но сейчас эти слухи Ибрагима совсем не трогают. Узнает ли Сулейман о его недуге или нет – теперь это нисколько не кажется ему важным в свете того, что падишах считает, что отравил его именно его Великий визирь. Султан не говорит этого вслух, но Ибрагим видит холод и недоверие в его глазах. Заслуга Хюррем в этом очевидна, и он впервые думает о том, что проиграл ей. Его версию о том, что отравление могла подстроить Фирузе, имея запасной план на тот случай, если её разоблачат, Повелитель не принимает во внимание вообще. Он поручает расследование дела Айясу-паше и, кажется, старается как можно сильнее отдалиться от Ибрагима. И он бы завяз в этой тоске от необоснованного унижения и обиды, если бы не Хатидже: она выслушивает, настаивает, чтобы он не бросал расследование, даже старается сама придумать какой-нибудь план. Пусть это ни к чему не ведёт, но Ибрагим ей так сильно благодарен, что даже думает в какой-то момент рассказать ей и о болезни, но вовремя передумывает. Ни к чему ей тревожиться ещё и из-за этого, пусть лучше думает, что недомогание его от всех этих душевных терзаний. Пока он находит успокоение в её нежных объятиях и может хоть на мгновение забыться, целуя её губы – жизнь имеет смысл.       – Как продвигаются дела с расследованием отравления Повелителя? – одним утром спрашивает Хатидже за завтраком. Ибрагим в последние дни взял себя в руки и, как ей думалось, намеревался вернуть расположение султана.       – Ничего, никаких вариантов, – качает головой Ибрагим. – Впрочем, у Айяса-паши тоже это дело никак не продвигается.       – Это хорошо, пусть брат видит, что Айясу-паше не удаётся то, что всегда удавалось тебе, – кивает Хатидже удовлетворённо. – А что Мехмед?       – У нас доверительные отношения с шехзаде Мехмедом, – произносит Ибрагим с явным удовлетворением. – Он считает, что готов отправиться в санджак, и, я думаю, будет на этом настаивать. Губы Хатидже трогает мягкая улыбка. Это она посоветовала Ибрагиму сблизиться с Мехмедом, убедить его, что он уже готов для санджака. Пока Хюррем в Топкапы, её власть практически безгранична, но по всем законам она должна отправиться в санджак вместе со своим сыном. Хатидже думалось, что Сулейман и сам не хочет отпускать её, поэтому и препятствует отъезду Мехмеда, но шехзаде, в конце концов, мог проявить настойчивость и упорность. Ибрагиму сближение с сыном Хюррем далось легко. Пара прогулок на верфи, нужные слова Барбароссы и совсем немного манипуляций, и Мехмед уже доверял ему. Видя перед собой пример Мустафы, которого с детства всему обучал Ибрагим, и который сейчас очень успешно управляет санджаком, снискав народную любовь, Мехмед видел себя наравне с братом. Ибрагиму лишь слегка пришлось надавить на уязвимые места: между делом заметить, что старший сын Хюррем, по мнению падишаха, к такой ответственности пока не готов, и что покойный султан Селим доверял своему сыну Сулейману куда больше. Уязвлённая гордость Мехмеда была заметна: теперь не оставалось сомнений в том, что он убедит отца отправить его в санджак, и у Хюррем не останется выбора.       – Ибрагим-паша Хазрет Лери, – их идиллию нарушает вошедший в поклоне слуга. – Вам письмо. Жестом разрешив ему пройти, Ибрагим забирает свёрток, сразу его разворачивая и вчитываясь в строчки. Хюррем назначает ему встречу, но зачем? Он несколько раз пробегает глазами по словам письма. Хатидже молчит, терпеливо ждёт, пока он переведёт на неё взгляд, но в её глазах застывает очевидный вопрос. Ибрагим убирает письмо в карман кафтана. От всего этого ничего хорошего ждать не приходится. На место встречи он приезжает не один – с ним двое охранников-янычар. От Хюррем можно ожидать чего угодно, и лучше перестраховаться. Но их Ибрагим оставляет на улице, Хюррем уже ждёт его внутри.       – Хюррем-султан, – он подходит ближе, всматриваясь в её лицо, пытаясь оценить, чего стоит от неё ожидать.       – Доброго дня, паша, – она улыбается холодно, чуть сощурив глаза. – Хотя к чему эти любезности? Мне не нравится то, сколько времени с тобой стал проводить Мехмед. Говорит о тебе всё время. Он молод и наивен, не видит пока, что под шкурой овцы волк скрывается.       – Ты позвала меня сюда, чтобы запретить мне общаться с Мехмедом? – Ибрагим приподнимает бровь в деланном удивлении.       – Чтобы заключить сделку, – произносит Хюррем, и натянутая улыбка исчезает с её лица. – Ты должен пойти к Сулейману и отдать ему печать Великого визиря. Сложить полномочия и уехать из столицы. Доживать свои оставшиеся дни в тишине и покое. Если не хочешь, чтобы они оборвались раньше отведённого тебе срока.       – Ты снова об этих своих иллюзиях, – Ибрагим закатывает глаза, не сдерживаясь от смешка. – Забудь уже об этом. Не тебе угрожать мне и договариваться со мной, Хюррем. Уезжай обратно, и я сделаю вид, что этого разговора не было. Запомни: я не собираюсь умирать ни сейчас, ни в ближайшее время.       – Ты в этом уверен? – её тон звучит так спокойно, что это даже пугает. Ибрагим смотрит ей в спину, пока она уходит, и не может не рассмеяться. Это было глупо. Она назначила ему встречу только за этим? Они не могли обменяться колкостями во дворце? Он поздно понимает это. Только, когда слышит неясный шорох откуда-то сбоку. Ну конечно, это ловушка, что это могло быть ещё? Хюррем прекрасно понимала, что сейчас он физически слабее, чем когда-либо, и будет чудом, если он сможет спастись от убийц, которых она спрятала здесь специально для него. Ибрагим понимает, что шансов у него мало, но ему ведь уже приходилось отбиваться в одиночку от толпы врагов во время сражений в походах. Сейчас всё несколько иначе, но он просто не может позволить ей победить так легко.       – Ибрагим-паша! – голос Матракчи доносится, как будто сквозь толщу воды. – Ибрагим-паша, вы меня слышите? Ибрагим открывает глаза, фокусирует взгляд на лице Насуха. Всё тело болит, лежать на земле твёрдо и холодно. И темно. Он морщится, вспоминая то, что произошло до этого. На него напали люди Хюррем и, кажется, он убил их всех. Точно, так и было. Он едва расправился с ними, несмотря на ранения, и, наверное, потерял сознание, потому что на этом воспоминания обрывались.       – Слышу, Матракчи, – хрипит Ибрагим, стараясь сесть не без помощи Насуха-эфенди. – Как ты здесь оказался?       – Хатидже-султан послала меня, – Матракчи выглядит очень взволнованным. – Вы были без сознания, когда я нашёл вас здесь. Мы с вашими людьми обработали ваши раны. Остальные были мертвы, когда мы зашли. Вы только скажите, кто это сделал, паша?       – Ты знаешь, кто, Матракчи, – с усилием выдыхает Ибрагим, садясь равнее. Раны болезненно ноют от каждого движения, но куда хуже ощущается давящее чувство в груди, будто бы лёгкие сжимает тисками. – Сколько времени я провёл здесь? Мне нужно увидеться с Повелителем.       – Уже стемнело, – произносит Насух. – Вам лучше скорее вернуться во дворец. Хатидже-султан очень волнуется. Ибрагим шумно выдыхает с досадой. Сейчас бы он мог насовсем развеять подозрения султана относительно его причастности к отравлению, но Матракчи прав – время позднее, и не стоит тревожить ни покой Сулеймана, ни сердце Хатидже. Будет достаточно, если султан просто узнает о произошедшем, и они встретятся завтра. Насух помогает ему подняться. Это оказывается неожиданно тяжело, голова сразу идёт кругом и горло дерёт кашель, режет лёгкие. Ибрагим считает чудом, что он вообще выжил в этой схватке, и дорога до дворца кажется невыносимо длинной, Матракчи постоянно опасливо косится на него, в любой момент готовый помочь и поддержать. Ибрагим был бы сейчас очень рад этому, если бы с каждой минутой не становилось всё тяжелее держаться в седле.       – Ибрагим-паша, мне страшно оставить вас, – произносит Насух, помогая визирю спешиться, когда они приезжают к его дворцу.       – Поезжай, Матракчи, тебе тоже нужно отдохнуть, – качает головой Ибрагим. – И спасибо. Если бы не ты, я бы не выжил там. Он сжимает пальцами плечо Насуха-эфенди, доверительно смотрит ему в глаза пару секунд, прежде чем отпустить его. Ему в который раз больно становится от воспоминаний о той несправедливости по отношению к этому человеку, виной которой был он сам и только он. Но эти мысли прерывает приступ удушающего кашля. Он даже не успевает достать платок и только закрывает лицо руками, сгибаясь пополам прямо рядом с одной из статуй в собственном саду. Это мучительно больно, так, что слёзы выступают в уголках глаз и вены вздуваются на лбу. Ибрагим чувствует, как по подбородку и пальцам стекает кровь, от привкуса которой уже тошнит. Каждый раз он ждёт, что на этот раз всё закончится насовсем, но каждый раз болезненное облегчение наступает с запоздалым глотком воздуха. И на этот раз – с испуганным голосом Хатидже где-то совсем рядом.       – Ибрагим…       – Стой! – он резко выпрямляется в полный рост и вытягивает перед собой окровавленную ладонь, не позволяя ей подойти к себе. Сердце пропускает удар, заставляя похолодеть всё тело до кончиков пальцев. Она здесь, перед ним, и она всё видела.       – О, Аллах… Ибрагим, что это? – её голос так дрожит, что Хатидже едва может говорить. – Ты весь в крови, ты ведь выглядел больным всё это время… Это, может быть… Ибрагим смотрит на неё безумными глазами, с красным лицом, окровавленными губами и руками. Капли крови пачкают ворот кафтана, но сейчас ему приходит в голову только одна мысль, которая кажется ему правильной.       – Это может быть чахотка, – сипло произносит он. – Я чувствовал недомогание после похода, но теперь, когда появилась кровь… Хатидже, послушай меня. Мне нужен лекарь, который сможет сказать, что это. Но до этого тебе и детям лучше побыть подальше.       – Ибрагим, нет, пожалуйста… – она плачет, и у него сердце разрывается на части, потому что хочется обнять её, утешить, но ему намного хуже, и он совсем не хочет, чтобы она видела, как он умирает. Что будет с ней, если он не проснётся наутро? Прямо как их покойный сын Мехмед.       – Хатидже, – говорит он как можно более нежно. – Я сегодня попал во вражескую засаду. Получил небольшое ранение, и это может быть всего лишь его последствием. Но я не могу рисковать твоим здоровьем, здоровьем Османа и Хуриджихан. Я переночую в охотничьем домике, а ты, пожалуйста, пошли за Яхьёй-эфенди. Когда он сможет, пусть он навестит меня там.       – Я отправлю с тобой лекаря из дворца, – Хатидже всхлипывает, стискивая зубы, и только бессильно протягивает к нему руки. – Но, Ибрагим, что за ранение? Это… это всё Хюррем, да?       – Не оставайся в одиночестве, – просит Ибрагим. – И пошли завтра за Матракчи, пусть приедет утром в охотничий домик. Возвращайся во дворец и постарайся отдохнуть. Прошу, не лей слёзы, Хатидже, я жив.       – Ты не оставишь меня, – она произносит это упрямо, сведя брови над покрасневшими от слёз глазами.       – Не оставлю, моя госпожа, – он сам не верит своим словам, но она должна поверить. – Я попрошу Насуха-эфенди навестить вас завтра сразу после визита в охотничий домик. Хатидже силится не всхлипнуть вновь, и Ибрагим понимает, что лучшего времени, чтобы уйти, уже не будет. И он уходит сейчас, потому что земля уже становится неустойчивой под его ногами, и тело бросает то в жар, то в холодный пот. У него остаётся только робкая надежда на то, что Яхья-эфенди великодушно согласится приехать к нему этим вечером, потому что на встречу утром Ибрагим уже не рассчитывает. И Яхья-эфенди приезжает в охотничий домик, как только получает весть от Хатидже. Ибрагим с усилием открывает глаза, когда слышит его шаги в покоях. Тишину комнаты нарушает только его тяжёлое, хрипящее дыхание. У изголовья его кровати в серебряной миске плавают в крови несколько белоснежных лепестков тюльпана. Приехавшие вместе с ним лекари только поменяли повязки на ранах и время от времени протирали его лицо влажными полотенцами, но это не помогало унять жар и мучительные приступы кашля, от которых болело уже всё тело.       – Хатидже-султан прислала мне срочное письмо, – произносит Яхья, присаживаясь рядом с кроватью. – Она писала, что вас ранили.       – Да, но это ерунда, – Ибрагим убирает часть покрывала с себя, демонстрируя свежие бинты. – Она очень испугалась, когда увидела приступ. Она думает, что это чахотка. Мне пришлось рассказать про раны, чтобы её успокоить. Я хочу, чтобы никто не знал о болезни. Вообще никто.       – У вас не спадает жар, это плохо, – Яхья достаёт из кармана кафтана маленький пузырёк с какой-то жидкостью. – Выпейте это, паша.       – Это поможет? – зачем-то спрашивает Ибрагим, но не ждёт ответа, одним глотком опустошая пузырёк.       – Ибрагим-паша, я боюсь, что… – Яхья осекается, прерванный кашлем визиря. Он смотрит на его покрытое испариной лицо, на пульсирующую вену на шее, смотрит, как Ибрагим сплёвывает цветы на залитое кровью дно миски, вытирает от неё рот тыльной стороной ладони и устало опускается обратно на подушку.       – Вы должны быть готовы, паша. Ибрагим молчит. Переводит дыхание и смотрит в потолок, обдумывая, что сказать, чтобы это не прозвучало жалко.       – Я не стал переубеждать Хатидже насчёт чахотки, чтобы она не видела, как я… – он осекается и молчит снова, прикусывая губу. Он никогда не думал, что это будет так страшно.       – Но почему, Яхья-эфенди? – в его голосе столько неожиданного для него самого отчаяния, что это, действительно, звучит жалко. – Я не нашёл причины. И я ничего не смог с этим сделать. Я погубил человека, судом вынес сфальсифицированный смертный приговор. Если это не его проклятье, то что тогда?       – Мы привыкли верить книгам и мудрецам прошлого, – со вздохом произносит Яхья-эфенди. – Но, если вы так уверены, паша, что сделали всё, что могли… Быть может, вы и правы насчёт проклятья. А, может быть, вы потеряли любовь Аллаха этим неправомерным решением. Говоря о любви, мы так редко думаем о любви ко Всевышнему. Аллах любит своих детей, но терпение не безгранично. Вам стоит помолиться, паша. Обратиться ко Всевышнему и просить его милости. Я приду к вам завтра и, будет милосерден Аллах, мы увидимся снова. К сожалению, это единственное, что я ещё могу предположить.       – Спасибо, Яхья-эфенди, – Ибрагим улыбается ему уголком губ, но на большее его не хватает. – Я буду благодарен, если вы придёте завтра. И буду вас ждать.       – Вот, это поможет снять боль, – он ставит на столик у кровати ещё несколько пузырьков и поднимается на ноги. – Храни вас Аллах, паша. Яхья выходит тихо, прикрывает за собой дверь и, поднимая глаза, замечает на ней тень от чужого силуэта. Посетитель среди ночи? Но ведь Ибрагим-паша сам сказал ему, что никто не должен знать о его недуге. Это всё сеет смутную тревогу, Яхья оборачивается и поднимает голову, встречаясь глазами с чужим взглядом.