Rab için Laleler

      – Повелитель, – Яхья-эфенди склоняет в поклоне голову, но его голос сквозит удивлением. Меньше всего он ожидал столкнуться здесь с Сулейманом.       – Яхья, что ты здесь делаешь? И что здесь вообще происходит? – тон султана требовательный, но Яхья помнит о желании Ибрагима оставить его болезнь в тайне. И с уважением относится к этому.       – Я приехал по просьбе Хатидже-султан, – объясняет он.       – Хатидже только что приехала в Топкапы, – прерывает его Сулейман. – Попросила прислать лекарей в охотничий домик. Но я не понял ничего из того, что она пыталась объяснить, она словно не в себе. Из-за того, что что-то случилось с Ибрагимом.       – Хатидже-султан слишком перенервничала, – мягко произносит Яхья-эфенди. – Дело в том, что сегодня на жизнь Ибрагима-паши было совершено покушение, и он был ранен. Я полагаю, что его раны привели ко внутреннему кровотечению. К вечеру состояние паши ухудшилось, начался кашель с кровью, и он предположил, что может быть болен чахоткой, поэтому уехал сюда, чтобы не подвергать риску Хатидже-султан с детьми. До тех пор, пока не станет понятно, в чём причина его состояния. Но я осмотрел Ибрагима-пашу и с точностью могу сказать, что чахотки у него нет.       – Но кто вообще посмел покуситься на жизнь Великого визиря? – в голосе Сулеймана столько ярости, что кто угодно мог бы испугаться его. Конечно же, только не Яхья. – И, если ты исключил чахотку, почему ему не вернуться обратно во дворец? Хатидже с ума сходит.       – Мне неизвестно, кто напал на Ибрагима-пашу, – качает головой Яхья. – Но, боюсь, что состояние паши очень плохое. Даже недолгая дорога до дворца может сильно навредить сейчас. Ему лучше остаться здесь.       – Такие серьёзные ранения? – хмуро уточняет султан, и Яхья только кивает:       – На деле они оказались куда хуже, чем на вид. Я не хотел бы делать никаких прогнозов.       – Если ты исключил чахотку, могу я навестить его? – спрашивает Сулейман.       – Я думаю, да, – кивает Яхья-эфенди. Сулейман прощается с Яхьёй у дверей. Благодарит его за заботу о Великом визире и осторожно открывает дверь в покои, проходя внутрь. Ибрагим, кажется, спит тяжёлым сном. Сулейман подходит ближе, рассматривая визиря. Его щёки горят нездоровым румянцем на бледном лице и лоб блестит от пота в свете свечей вокруг. Сулейман садится ближе, смотря, как дрожат сомкнутые ресницы Ибрагима и беспокойно вздымается от тяжёлого дыхания грудь.       – Паргали, – тихо зовёт султан, прикасаясь к плечу визиря, и тот открывает глаза, останавливая взгляд на лице падишаха. – Как ты? Кто это сделал?       – Я не знаю, Повелитель, – слова даются с трудом, Ибрагим облизывает сухие губы, пытаясь приподняться на локтях, но Сулейман не даёт ему этого сделать, удерживая за плечо. – Но я уверен, что это те же люди, что отравили вас прежде. Сначала падишах, затем первый визирь… Это чья-то грязная политическая игра, я думаю.       – Это логичное предположение, – кивает Сулейман, и Ибрагим с облегчением замечает в чужих глазах веру в его слова. – Я лично отдам приказ о казни того, кто посмел совершить покушение на твою жизнь, Паргали. Ибрагим дёргает уголком губ в подобии улыбки и смотрит на Повелителя с сожалением: нет, он никогда не отдаст приказ о казни той, что затмила ему солнце. И лучше ему вовсе не знать о том, кто стоит за этим покушением. Ибрагим даже не думает говорить. Это только разгневает султана, он не поверит ему, а если и поверит, то никогда этого не признает, информация о поступке Хюррем лишь добавит ему боли и душевных терзаний. Меньше всего Ибрагим хотел бы, чтобы друг и названный брат его так мучился. Он заходится тяжёлым кашлем, прижимая платок к губам, и Сулейман пугается, очевидно, пытаясь понять, как он может помочь.       – Позвать лекарей? – встревоженно спрашивает султан. Ибрагим коротко кивает. Лекари ему не нужны, но падишах выходит из покоев, чтобы их позвать, и Ибрагим прячет стоящую на полу миску с кровью и лепестками, задвинув её за изголовье кровати. Пусть лучше султан думает, что он умирает от ран. Подошедший вместе с падишахом лекарь обтирает лицо визиря от пота, даёт ему попить воды и укладывает влажную ткань на лоб. Простые формальности, от которых не так уж много толка, но Ибрагим отчего-то чувствует себя совсем немного лучше.       – Это визит Хатидже разбудил вас? – спрашивает Ибрагим, когда лекарь уходит, а Сулейман снова садится на постель рядом с ним. – Как она?       – Она очень встревожена, – кивает Сулейман. – Но с ней Гюльфем, она о ней позаботится. Она правильно сделала, что обратилась к Яхье. И неужели ты думаешь, что я мог бы спокойно спать, узнав такую страшную новость?       – Вы успокоили моё сердце, государь, – лихорадочный блеск глаз Ибрагима сменяется тёплым спокойствием. – Возможностью поговорить с вами в последний раз.       – Замолчи, Ибрагим, – Сулейман хмуро сводит брови и поджимает губы. – Ты поправишься и не смей даже думать об ином. Столько раз ты побеждал смерть, и теперь тоже не сдашься подлым козням неприятелей. Ты слышишь? Ты должен продолжать бороться. Ибрагим ничего не может ему ответить. Сулейман ничего не знает, и это к лучшему. Ибрагим рад его визиту, но хочет, чтобы падишах скорее уехал. Пока не произошло ничего из того, что он просто не сможет ему объяснить. Он бы хотел, чтобы здесь была Хатидже, потому что их последняя встреча была совсем не такой, как ему бы хотелось. Если ему суждено умереть этой ночью, то он бы хотел обнять её ещё раз, ещё раз ощутить сладость её поцелуя, вдохнуть запах её волос и забыть обо всём на свете. Он рад, что они смогли пережить вместе его ошибку и насладиться этой любовью. Рад, что Осман и Хуриджихан запомнят его, а Эсманур вырастет в окружении любви и заботы. Рад, что успел попросить прощения у Матракчи за всё то, что не ценил раньше. Тяжким грузом на его сердце оставался лишь наступивший в их взаимоотношениях с Повелителем холод, но Аллах был так милосерден, что дал им время для ещё одного разговора.       – У нас было достаточно непониманий в последнее время, Ибрагим, – с тяжёлым вздохом Сулейман нарушает повисшую тишину. – Я уже говорил тебе, что ложь и гордыня не приведут тебя к верному пути. Вспомни Манису, как мы оба были юны, сколько времени проводили вместе в мечтах и планах о великих победах и свершениях. Разве ты стал другим человеком, мой Паргали, верный друг и соратник, всегда следующий подле меня, а не за моей спиной? Изменился ли я, став Повелителем мира? Мне больно видеть страх в твоих глазах, Ибрагим, ведь раньше ему не было места в них, когда ты смотрел на меня. Я бы хотел, чтобы сегодня мы забыли все недомолвки, все разногласия, что отравляли нас обоих. Ты всегда был мне, словно брат, и им и останешься. Я не хочу больше изводить душу подозрениями, что бы ни говорили о тебе за твоей спиной. Ибрагим слушает, и его сердце сжимается, потому что они оба это помнят, и он сам недавно говорил об этом у постели государя. Они оба вспоминают Манису. Вспоминают их дружбу, которая казалась нерушимой и бесконечной. Дружбу, родившуюся без корысти и оглядки на их такое разное положение. Просто две души их, нашедшие в этой дружбе покой.       – Никогда не было у меня и мысли о том, что может быть иначе, – произносит Ибрагим глухо. – Столько всего произошло за все эти годы, но перед моими глазами всегда всё тот же мудрый и храбрый шехзаде, готовящийся взойти на Османский престол. Если я прогневал вас словами своими или поступками, то я прошу о прощении перед вами и Аллахом, потому что нет худшей боли, чем видеть разочарование в ваших глазах.       – Я не виню тебя ни в чём, Паргали, – мягко произносит Сулейман. – Я молю Всевышнего о твоём выздоровлении. Я не верю, чтобы он позволил тебе покинуть меня и Хатидже. Все эти слова Повелителя – словно глоток свежего воздуха. Тяжёлый камень будто бы падает с сердца визиря, и становится так легко, как не было уже очень давно. Он закрывает глаза, утомлённый жаром, но вдруг ощущает, что дышать, в самом деле, становится легче. Теперь ему совсем обидно умирать, когда Сулейман простил его, избавил от подозрений и недопониманий. Теперь он мог бы вновь завоевать доверие султана, даже несмотря на все усилия Хюррем, и у них впереди было бы столько успешных завоеваний, весь мир бы покорился великой Османской империи под управлением её великолепного государя и блестящего сераскира. От мыслей клонит в сон. Ибрагим не замечает, как они начинают путаться и ускользать от него. Сквозь пелену сонного морока он чувствует, как рука Сулеймана заботливо обтирает влажной тканью его лицо. Он сидит рядом ещё долго, но потом очень тихо поднимается и уходит, когда думает, что Паргали окончательно уснул. Ибрагим чувствует это сквозь дремоту, но у него нет сил открыть глаза и попрощаться, вместо этого он сдаётся и проваливается в сон.