Земля общих видений

Sans tricher, je vous le promets J'ai gagné, tant pis, c'est bien fait Vous êtes mon jouet A présent, ce ne sera plus vous mais toi Moi je joue, Brigitte Bardot

Сейчас Гарри ужасно завидовал Малфою — той невозмутимости, в которой он пребывал здесь всё время, и ещё готов был помолиться кому угодно за то, что Кто Угодно избавил это место от головной боли. Потому что, если бы во снах существовала мигрень, она была бы такой болезненной, что Гарри прямо сейчас повалился бы на землю и попросил о смерти. Этот упырь — он же Драко Малфой — вёл себя так же отвратительно, как и в прошлой жизни, но с небольшой оговоркой: тут он находился в явно более выигрышном положении. Он залезал к нему в голову и бесцеремонно ковырялся в ней, комментируя любую мысль, если она казалась смешной, нелепой, идиотской или просто возмутительной, притом разговаривал с такой интонацией, будто отвечал пустоте, и, кстати, первое, что он сделал, — наложил запрет на приближение к нему. Малфой потребовал, чтоб между ними всегда и при любом обстоятельстве сохранялось расстояние хотя бы в полтора метра. И на случай, если Гарри нарушит запрет, он пообещал наслать на него дьявольские силки. Почему нельзя было пригласить в свой сон кого-нибудь поприятнее? Гарри даже терялся, кого из них двоих он сейчас ненавидел больше — себя или Драко-кусок-дерьма-Малфоя. Также Гарри попытался использовать простой маггловский способ, если уж колдовать было нельзя, и просто навалять Малфою. Но оказалось, что это вызывало кошмары. А ещё он уже не мог выносить этот ровный, абсолютно не меняющийся ландшафт. Они попробовали пройти дальше, но сколько бы ни продвигались сквозь траву, ничего не менялось: Гарри не мог увидеть ни конца поля, ни хоть какого-нибудь возвышения, казалось, что даже прикрытое облаками небо стояло на месте. — Я сейчас сойду с ума. Мы можем что-нибудь сделать с этой рожью? — наконец взмолился он. — Наверное, — пожал плечами Малфой. — Мы далеко ушли. Воздух справа от них задрожал, и бесчисленная рожь начала отступать, оставляя зелёную плешь, на месте которой скоро возникла просторная прямоугольная классическая беседка. — Я предпочёл бы кресла, — сказал Гарри, разочарованно взглянув на деревянные скамьи. — Пощёлкай, — предложил Малфой и махнул рукой в противоположную сторону, предлагая ему занять место подальше. Услышав такое предложение, Гарри смутился: что это вообще значило? Он присел на широкую, но не очень удобную доску, как вспомнил, что именно это и сделал Малфой перед тем, как появился плющ. Он тоже выставил руку перед собой и щёлкнул пальцами. Потом ещё дважды. Ничего не произошло. Только Малфой, к удивлению, рассмеялся. — Это так не работает. — Ты же сказал. И я сам видел, — Гарри с осторожностью выразил несогласие. — Нет, Поттер. Пространство просто меняется, если ты этого хочешь. — Ты щёлкал пальцами. — Выпендрёж, — закатил глаза Малфой. — Повёлся. Такой ответ вызвал у Гарри удивление: Малфой только что назвал себя выпендрёжником? Он не ослышался? — Ты же только что хотел, чтобы я был поприятнее, — он чуть пожал плечами. — Что тебе мешает быть приятным всё время? — Твои воспоминания. В этом Малфой был прав. Гарри помнил его каким угодно: злобным, надоедливым, мстительным, подлым, жалким, трусливым, слабым, испуганным, избалованным, капризным, насмешливым, едким, но дружелюбным и приятным — никогда. Даже когда Малфой пытался с ним подружиться, он не был особенно располагающим. Возможно (если немного потеоретизировать), он мог бы быть сносным, но Гарри не знал его таким. С того момента, когда они ещё не были представлены друг другу, в магазине мадам Малкин: перед ним стояла избалованная и противная копия Дадли, который, кстати говоря, впадал в истерику, если тётя Петуния недостаточно крепко его обнимала или подавала пирог, порезанный не в ту лунную фазу, и который ужасно его доставал. — Кто такой Дадли? — тут же спросил Малфой. — Ох, твой кузен. — Хорошо, если ты всё равно лезешь мне в голову, то рассказывай что-нибудь в ответ. — Я не могу рассказать больше, чем ты знаешь, — уклончиво ответил он, но в лице Малфоя было видно явную заинтересованность. Гарри не упустил этой лёгкой перемены в его внешности: — Тогда придумай что-нибудь. Малфой погрузился в задумчивость. Гарри, наверное, впервые видел его таким спокойным и сосредоточенным, если только замечал краем глаза на совместных уроках. Размышляя о чём-то, он чуть нажимал подушечкой большого пальца на ногти той же руки — от мизинца к указательному и обратно, иногда делая это быстрее, и потому промахиваясь мимо какого-нибудь из пальцев. Гарри увидел некоторую несправедливость в том, что части его сна могли проживать здесь свою собственную жизнь, пусть и старательно имитирующую настоящую, а он же находился в слиянии со всем: его мысли и воспоминания были открыты, его эмоции отражались на том, как выглядело пространство. На пути к этой точке Малфой объяснил Гарри, что именно из-за его раздражения начал рассыпаться и тлеть плющ, а когда он попытался проучить кулаком один длинный язык, то заметил, как почти под его ногами стал образовываться провал. Конечно, ничего ужасного бы не произошло, но Гарри не хотелось снова лететь в неизвестность. Смотреть пусть даже скучный и однообразный сон было гораздо приятнее. А сам Малфой выглядел просто повзрослевшим, немного уставшим, как и он. — Посмотри на свои руки, — неожиданно заговорил он. — Если захочешь что-то изменить, смотри на руки, это поможет тебе сконцентрироваться и вспомнить, что ты не в реальности. Когда привыкнешь, начнёт получаться концентрироваться просто так. А потом останется только пожелать что-нибудь и представить в деталях. — Спасибо, — Гарри посмотрел на свои руки, но проверять не стал, просто зачем-то решил убедиться, что они всё ещё при нём. — А теперь расскажи мне про Дадли. Гарри тяжело вздохнул: несмотря на то, что с Дадли они уладили все конфликты и пообещали забыть прежние разногласия, ему не очень нравилось вспоминать кого-либо из Дурслей. И почему-то в ту минуту ему не пришло в голову, что Малфоя можно было просто послать и начать думать о чём-нибудь постороннем, например, прокручивать в голове любую навязчивую песню — хотя бы гимн Хогвартса. А рассказать о Дадли, не упомянув своих дядю и тётю, казалось ему странным, поэтому он начал чуть издалека: — После смерти моих родителей Дамблдор решил отправить меня к тёте Петунии — мамина сестра, так что она была магглой, как и её муж, и её сын. Это были единственные мои родственники. Если не считать Сириуса Блэка, но тогда правильнее сказать, что это были единственные мои родственники, которые могли меня воспитать, — на этих словах Гарри невольно улыбнулся, потому что если Дурсли чем-то и занимались, то это могло быть чем угодно, но точно не его воспитанием. — Они ненавидели всё странное, фантастическое и волшебное, поэтому никогда не говорили о магии. Дядя Вернон считал, что всё это чушь и брехня, а тётя Петуния — что волшебники — уроды, неполноценные люди, которых стоило истребить. Дадли был их единственным любимым сыном и моим кузеном — избалованным, капризным... Он рассказывал, опуская подробности о неприятных для него вещах: Гарри не хотелось, чтобы кто-то его жалел, пускай он и сомневался, что Малфой даже здесь проявит к нему хоть сколько-нибудь сочувствия. Но ему понравилась реакция на его слова об отношении Дурслей к магам — стоило больших усилий невозмутимо продолжить говорить о Дадли вместо того, чтобы нагнать жути и придумать какие-нибудь особенные зверства, которые его тётушка с удовольствием сотворила бы с посторонним волшебником, попадись он ей на пути. Но для утешения он всё же рассказал историю о том, как у Дадли вырос поросячий хвост, который ему тогда очень шёл. Наверное, не слишком хорошо было говорить так о нём сейчас, а с другой стороны — что поделаешь, если это было довольно забавно. — И я напомнил тебе этого... твоего кузена? — Один к одному. Малфой поморщился, очевидно желая возразить, но всё-таки не поддался первому порыву и произнёс совершенно иное: — Зачем тебя вообще отправили к этим магглам? — Чтобы я не зазнался, — буднично ответил Гарри. — Думаю, иначе я бы и сам превратился в Дадли. — Хорошая мысль. Кстати, загляни под перекладину, — сказал Малфой и ехидно прищурился. Гарри положил предплечья на скамью и неудобно изогнулся, пытаясь посмотреть на нижнюю плоскость бруса. Чуть правее от того места, где он сидел, краска потрескалась в виде какого-то ломаного рисунка. Он пододвинулся чуть ближе и пригляделся: линии сложились в неаккуратно выцарапанную надпись «Поттер слизняк». Гарри услышал, как в другом конце беседки прозвучал довольный смешок: «Я тоже помогаю тебе не зазнаваться».