Земля общих видений

Иной раз кажется, будто человека подменили, и мы говорим: «Нет, он на такое не способен. Это не похоже на него». Но, может быть, мы ошибаемся? Вернее всего, он предстал перед нами под другим углом, или же давление сверху или снизу изменило его форму. «Зима тревоги нашей» Джон Стейнбек

Гарри чувствовал себя совершеннейшим дураком. Из его головы вылетало всё, он был настолько не собран, что уже начинал подумывать о том, что в какой-нибудь момент он забудет, как нужно ходить. Так что он был особенно рад тому, что их главным делом сейчас занимался Рон, а в остальном его действия и координация процессов необходимы были не так уж и часто: чем там нужно было управлять, если дела ничего не стоили? Его авроры вполне справлялись с работой и без постоянной указки сверху. От допросов Малфоя он был временно отстранён. Как он и предполагал, его присутствие на первом подобии заседания было исключительно формальным и провокационным, и так как никаких очевидных результатов оно не показало, то в самом Гарри Поттере больше не было необходимости. Дело велось в большей степени над ним, а прежние Пожиратели становились только инструментом, способным быть заменённым чем-то ещё, если бы это понадобилось. Только вот громкие и спорные дела были редкостью. Кстати, о Малфое: при нём Гарри тупел особенно сильно. Он был уверен, что вся его резко возникшая дурость явно отпечатывалась на лице. И именно над ней посмеивался Малфой. Точнее, именно ей он и улыбался: без тени самолюбования или насмешки, чуть заметно и очень мягко. Гарри смотрел на лицо, которое будто застывало в этом выражении, и надеялся, что в одну минуту оно улыбнётся по-настоящему широко. И потому в его голове рождались два совершенно противоречащих друг другу желания: встречать Малфоя как можно чаще и не видеть его никогда больше — хотя бы до тех пор, пока он снова не образумится. Однако нужно было признать, что глупость сейчас была Гарри очень нужна — она вмиг опустошала его голову. Это было так кстати, поскольку из его пустой головы Малфой не мог услышать ничего. Именно с такой пустейшей головой он перекладывал светлые пряди, смотрел на спокойное лицо с закрытыми глазами, осторожно, будто случайно, проводил пальцами по высокому лбу. Вдруг в его голове всплыло воспоминание, в котором Малфой точно так же, как и сейчас, лежал головой на коленях, только не у него, а у Панси Паркинсон. Стремительной чередой пронеслись картинки того, как Гарри падал с полки, смотрел снизу вверх, беспомощно лежа на полу, и не мог пошевелиться. Ему вдруг на мгновение показалось, что он увидел, как дёрнулась вниз штора — и вот он сам лежал на полу на смятой мантии. Малфой вскочил с его колен и отбросил гладящую его руку в сторону почти так же, как много лет назад. — Извини, — как-то слишком размеренно произнёс Малфой. — Я не смогу сказать сейчас чего-то, что могло бы помочь тебе. Мне жаль.

***

Ему снова пришлось вернуться в этот пыльный мрачный зал, в котором его ждала фальшиво любезная Гленна Ларкин, кажется, всех раздражавшая своим голосом, молчаливый Захария, фамилии которого он не запомнил, потому что произнесена она была лишь однажды, писец, до которого ему не было дела, Сэвидж и ещё одно лицо. — А это Эндрю Мюррей, — почти нараспев произнесла Ларкин, — он практически стажёр, будет учиться у своих старших товарищей искусству допроса. Не обращайте на него особого внимания, мистер Малфой. Всем, кроме неё, было заметно, как быстро вскипел Эндрю, которого тут же отвлёк Сэвидж. Но, наперекор советам отвратительной ведьмы, именно на него Драко взглянул с особым вниманием: молодой и не очень-то опытный аврор был приставлен к нему на допросе? Вряд ли у Аврората не хватало рук, видимо, действительно решили поучить новичка. Однако, встреться он с этим Эндрю вне зала номер шесть, Драко ни за что не сказал бы, что перед ним вчерашний стажёр: крупный русоволосый мужчина с грубыми, будто наспех обтёсанными чертами лица, был не очень-то похож на новичка. Только немного рассеянный и лишённый жёсткости, даже, пожалуй, слишком мягкий для такой работы взгляд выдавал в нём человека, ещё не искушённого и неиспорченного ловлей всякого сброда. Противная ведьма вновь объяснила права и обязанности присутствующих, а затем взялась задавать вопросы, ничуть не уступавшие по глупости тем, что она произносила в прошлый раз. К счастью, Сэвидж ничуть не стеснялся и осаживал её, давая этому потоку невменяемости чуть затухать. Однако сил в ней было очевидно много, потому, чуть успокоившись, она вновь распалялась. — Какие отношения у вас были с мистером Поттером? — спросила она, тут же напомнив Драко противную Риту Скитер и Долорес Амбридж одновременно. — Когда? — Время имеет значение? — Разумеется, — он оставался верен своей прежней манере и тактике; пускай она была несовершенна, но издёвки над глупой ведьмой хоть как-то забавляли его. — Ваши отношения изменились? — В некотором роде, — он понимал, что подходит к опасной черте, но никак не мог отказать себе в удовольствии. — И когда же они изменились? — в её голосе послышалась некоторая заинтересованность. — Весной тысяча девятьсот девяносто восьмого года. — Правда? — обрадовалась ведьма. — Да. — По какой причине? — Мы перестали видеться. Драко мог бы подумать, что на глазах этой дуры только что убили кого-то особенно ей дорогого, — так резко посерело и осунулось её лицо. — Что вы хотите этим сказать? — Что мы перестали видеться. — Объясните, мистер Малфой, — потребовала она. — Вы что, тупая? — он не смог сдержаться и выдал первое, что вертелось у него на языке. Драко был уверен, что задать этот вопрос хотелось не только ему, однако он всё же услышал замечание в адрес своих слов. — Разумеется, приношу извинения. Мы перестали учиться в одной школе, и у нас пропали поводы встречаться друг с другом. Это положительно сказалось на наших взаимоотношениях. Ведь отношения не могут быть плохими, если их просто нет. — Вы встречались с мистером Поттером после мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года? — Да. — Сколько раз? — Однажды. — Можете припомнить обстоятельства: время, причину, о чём вы говорили? — она решила уточнить формулировку вопроса, ведь, оставь она только первую его часть, наверняка услышала бы в ответ одно издевательское «Да». — Могу. — Расскажите, — произнесла ведьма, не очень старательно маскировавшая неудовольствие от этого общения. — После тысяча девятьсот девяносто восьмого года мы виделись всего один раз, как я уже и сказал. Я прекрасно помню эту встречу. Прям как сейчас помню: она произошла в одиннадцать утра, кажется, девятого декабря две тысячи восьмого года. Во вторник. Здесь, в Визенгамоте. Я вошёл в шестой зал и спросил у Поттера... мистера Поттера, не из-за него ли я там оказался. Затем в зал вошли вы и этот, — он махнул рукой в сторону молчаливого волшебника — оставшегося бесфамильным Захария. — Дальше нужно рассказывать? — Нет, мистер Малфой. На какой-то момент в зале повисла тишина, прерываемая скрипом пера и усердным сопением писца, иногда шмыгавшего носом. Ему не помешало бы пролечиться, а не мотаться по Министерству и уж тем более — не являться на этот допрос, где все сидели слишком близко друг к другу и дышали спёртым воздухом по нескольку часов к ряду. Драко чувствовал, как его ноги и спина начинали затекать от долгого и почти неподвижного сидения на жутко неудобном стуле. Он не постеснялся и изъявил желание пересесть на что-нибудь помягче, например, в кресло, и даже ничуть не смутился, когда сообщил Сэвиджу, что ценит его заботу и, безусловно, будет очень благодарен за подставку для ног. Его желание поупражняться в остроумии не останавливали ни интонация, ни обстоятельства — он не относился к этому копанию в бумагах как к чему-то серьёзному и хоть сколько-нибудь угрожающему его свободе. Он был оправдан и чист. Так что полагал, что всё это — безумный фарс. Наконец ведьма решила вернуться к их прерванному разговору — с того же самого места: — Хорошо, мистер Малфой. Допустим. А расскажите, какими были ваши отношения с мистером Поттером до тысяча девятьсот девяносто восьмого года? — Исполненными взаимности, — бодро ответил он. — Рассказывайте подробнее, что вы имеете в виду. — Я ненавидел мистера Поттера, мистер Поттер ненавидел меня. — За что вы его ненавидели? — За то, что он самовлюблённый мудак, отиравшийся с какими-то отбросами. Хотя ему была предложена компания получше, — он нарочито манерно произнёс эти слова, будто до сих пор придерживался своей прежней позиции. — Ваша? — Разумеется, — утвердительно ответил Драко и самодовольно улыбнулся. — Почему мистер Поттер отказался? — Спросите у него. — А как вы считаете? — Потому что он идиот. — За что мистер Поттер ненавидел вас? — Много за что. — Например? — Однажды я сломал ему нос. — Объясните, как это произошло. — Мистер Поттер пробрался в наше купе, — он понял, что если не развернёт подробнее сейчас, то его непременно спросят, чьё это — «наше». — Там ехали я, Винсент Крэбб, Грегори Гойл, Панси Паркинсон, Блейз Забини. Он подозревал меня в связи с Волдемортом и наверняка ещё в чём-нибудь, так что спрятался на багажной полке. Можете не спрашивать, как я его не заметил. Он был в мантии-невидимке. И как заметил — тоже. Кажется, Гойл задел его чемоданом... или Крэбб — неважно, я услышал голос Поттера. Когда все вышли из купе, я оглушил его Петрификусом Тоталусом, пнул ногой в лицо, накрыл мантией и сошёл с поезда. Он заметил, как потемнело лицо Эндрю, который и без того был не сильно-то к нему расположен. Сэвидж и этот самый Захария отреагировали на его слова с ожидаемым равнодушием: они понимали, что вряд ли кто-то из Малфоев окажется образчиком любезности и особо благородного поведения. Драко лишь оправдал их надежды на безнадёжность его воспитания. Абсолютно бестолковый допрос, прерываемый выкриками Сэвиджа, хлюпанием носа несчастного скрючившегося писца, попытками вразумить «мистера Малфоя» и призвать его к большей ответственности, продолжался ещё почти три часа. В конце процесса Драко показалось, что его тело уже навсегда приобрело форму проклятого стула, и он вряд ли сумеет разогнуться без сторонней помощи. В этот раз его опять предупредили о том, что намечается минимум одно свидание, а палочку нужно снова сдать. В коридоре Драко услышал, как к нему приближались чьи-то шаги — совсем близко за его спиной. Он почувствовал толчок в плечо, и мимо него проскочила крепкая, коренастая фигура. Эндрю оказался совсем невысоким — Драко был выше его почти на целую голову. — Аврор Мюррей, кажется? — он прищурился, изображая глубокую задумчивость, словно и правда забыл его имя. — Вы не очень-то вежливы, чуть не сбили меня с ног. Драко действительно качнулся в сторону, задетый крепким плечом. — Не учи меня вежливости, сучёныш, — бросил ему в лицо Эндрю. Его слова и интонация удивили Драко. Этот стажёр показался ему чуть глуповатым, мягкотелым и совсем беззубым мальчиком, несмотря на довольно внушительный внешний вид, так что он даже на какое-то время потерял своё выученное равнодушие. — Иногда сучёнышам везёт больше, чем хорошим мальчикам, — Драко изобразил выражение, схваченное им у собственной мамы: он улыбнулся так, будто пытался сыграть в вежливость с человеком, от которого ужасно воняло.

***

Нет, он был абсолютным, безмерным и немыслимым идиотом. Гарри думал о том, что он смог бы простить Малфою все его выходки. Пусть на это и потребуются время и усилия. Наверное, Малфой даже был прав: не нужно постоянно возвращаться назад, потому что там уже давно ничего не было — не было места, куда можно было бы — да и вообще стоило — вернуться. Драко Малфою давно не шестнадцать. И кто знает, каким он был сейчас, но вряд ли тем же мальчишкой. Гарри не хотелось верить, что всё осталось, как прежде, хотя где-то на периферии его сознания всё же мелькала мысль о том, что он оказался в плену собственных иллюзий. Его просто одурманил сон, и это всё — не более, чем фантазия. Он хотел, чтобы его слушали, а не учили, чтобы на него не смотрели снизу вверх, не думали о том, что «Гарри Поттер — что-то недостижимое», чтобы разделяли его интересы, не пытались одёргивать, когда он злился на то, что вдруг оказался окружён сплошными идиотами — даже если потом сам же жалел, что подумал о людях так плохо, всего лишь поддавшись эмоциям. И его фантазия вылепила то, что было нужно. Со странным, неожиданным лицом. И завела его в какой-то немыслимый лабиринт ощущений и чувств. Гарри больше никуда не бежал. Ему будто бы стало всё равно, есть ли что-то там — за жёлтым горизонтом, где рассветно-закатное небо врезается в пустоту. Он повернул голову влево, и всё, что он мог видеть, — болезненно знакомое лицо. Светлые волосы, из-за которых рожь вокруг головы Малфоя казалась темнее, острый нос, которому, возможно, на самом деле не нравился запах табака, въевшийся в его волосы и одежду, высокий лоб и скулы, по которым он аккуратно проводил пальцами, если голова Малфоя оказывалась на его коленях... Гарри провёл рукой по предплечью — по мягкой тёмной шерсти джемпера, дотронулся до расслабленной ладони. Малфой не отдёрнул руку, не сжал её быстро и равнодушно, как настоящий — в Атриуме. Их пальцы переплелись друг с другом, и ладони сошлись в мягком объятии. — Я подумал над твоими словами, — осторожно заговорил Гарри. Малфой повернулся к нему в полупрофиль. Его выражение лица было удивлённым, но мягким. Внутри Гарри что-то оборвалось и ушло к пяткам: Малфой понимал, что сжимает его руку, и не собирался ничего менять. — Какими? — Про Норвегию, — наконец-то ответил Гарри, — подумал, что съезжу туда. Посмотрю, так ли красивы фьорды, как ты их помнишь. — Я рад.