Экспериментальная лоза

      — Может, причалим где-нибудь ещё?       Дилюк глянул на солнце, неуклонно идущее вниз, и покачал головой:       — Не успеем до сумерек. А ближе к городу вряд ли найдется свободное место.       Кэйа вздохнул, но спорить не стал. Закрыв золотистый глаз повязкой, нехотя полез в рубашку.       — Сможешь окунуться возле пристани.       — Не хочу.       — Если нужна глубина...       — Не в этом дело. Одному скучно. И я сто лет не видел тебя без одежды вне постели.       — На что там смотреть?       — Ты красивый. Я так сладко уснул, глядя на тебя.       Дилюк кашлянул. Он не знал, что на это ответить. Едва ли Кэйа ему льстил, но... Может, лет десять назад Дилюк и был красивым — тогда его тело не исполосовали безобразные шрамы, он легче искренне улыбался людям и верил во что-то хорошее. Едва ли он теперь даже считался завидным женихом, как было до войны. Разве что — до сих пор побогаче большинства, пусть винокурня и понесла тяжёлые убытки. Когда он вернулся, почти всё кроме главного дома лежало в руинах... Дилюк почти не спал, разрываясь между восстановлением производства и защитой города от оставшихся чудовищ. У него появились первые седые волосы, хотя ему ещё даже не было тридцати.       — Дилюк? Только не говори, что уже записал себя в старики.       — Тем не менее, многие считают, что даже человек, чьего лица никто не видел, с серой моралью и пошлым именем более подходящий кандидат на роль отца твоего ребенка.       Брови Кэйи поползли вверх, и Дилюк пожалел, что сказал как думал, но было уже поздно.       — Тебя так сильно задевает, что ты не первый в списке?       — Подозреваю, меня внесли туда только из уважения к месту, где начались ставки.       Вспомнился разговор с сенешалем. Он, Дилюк Рагнвиндр, даже не сможет признать своим собственного ребёнка — и винить в этом некого, кроме самого себя.       — Что случилось?       От прикосновения Дилюк вздрогнул. Когда Кэйа успел соскользнуть со скамьи и сесть перед ним на колени? Смуглые руки погладили его бедра, забираясь под исподнее.       — Какой злодей расстроил папочку моего Совёнка? Сожру этого негодяя с потрохами.       — Кэйа, — пробормотал Дилюк, но хватка стала только крепче.       — Ты же не думаешь, что я шучу?       Звездочка зрачка в глубине синего глаза слегка расширилась. Кэйа повёл носом, приоткрыл рот, обнажая передние зубы до клыков, и Дилюк запоздало понял, что его самым наглым образом обнюхивают.       — Чую старую бумагу, — Кэйа сглотнул. — Затхлая, как из архива, запах множества страниц. Большая книга… Точно, Альбедо говорил о визите к сенешалю. Метрическая? Ты спрашивал насчёт признания ребенка?       Да как он это всегда делал?! Нужно было выиграть время.       — Давай на берегу.       — Дилюк, — Кэйа нахмурился.       — Долго рассказывать. Это связано с тем завещанием, которое я...       — Только не говори, что с тех пор ты о нём не вспоминал.       — Так ты знал?! — вспыхнул Дилюк, сильнее стиснув вёсла.       — Что оно нарушает важный закон Мондштадта и недействительно? Конечно.       — Кэйа! Почему ты не сказал об этом?       — Возможно, потому что меня тошнит от этой истории? — фыркнув, он вернулся на скамью. — Думал, ты давно разобрался.       — Из-за этого мы с тобой до сих пор остаёмся братьями!       — Из-за того, что я не спрашивал каждый день, точно ли ты выставил меня из семьи? Сбавь-ка обороты, мастер Дилюк, — он скрестил руки на груди. — И в своё оправдание смею заметить, что я намекал тебе как мог, и думал, что раз ты каждый раз рычишь, что мы больше не братья...       — Я думал, это твоя дурацкая шутка!       — В каждой шутке...       — Я НЕ СМОГУ ЕГО ПРИЗНАТЬ ПОКА ЭТО ТАК, ТЫ ПОНИМАЕШЬ?!       — Спасибо, что рассказал всему озеру, — проворчал Кэйа и, пожевав губу, спросил: — Шеймус не намекнул, как решить вопрос? Может, ещё можно составить завещание задним числом.       — К нему приходил Лоуренс.       Лицо Кэйи потемнело.       — Ублюдок, — выдохнул он, гневно раздувая ноздри. — Какой же... ублюдок! Снова взялся за старое.       — За старое?..       — Когда ты исчез, он через посредников всё разнюхал: и о разногласии с орденом, и о нашей ссоре, и о завещании. Тогда он тоже обращался к сенешалю. Не знаю, о чем был разговор, но Шеймус намекнул мне, что нужно держать ухо востро. Потом человек Лоуренса взломал сейф отца, украл кое-что из бумаг. Я успел перехватить. Отпустил живым — чтобы подлец точно узнал: даже без хозяина винокурня всё равно под присмотром. С тех пор он сидел тихо.       Дилюк об этом слышал впервые.       — Но что Лоуренс надеялся получить?       — Тогда? Вероятно, подчищал следы, чтобы ты не узнал о нём лишнего. А вот что заставило его подсуетиться сейчас… — Кэйа нахмурился. — Неужели, и впрямь, захотел лакомый кусочек? Сказал бы, что старик выжил из ума, если всерьёз решил, будто может прибрать к рукам «Рассвет», но…       Смысл сказанного дошёл не сразу.       — Прибрать к рукам… что-о-о? На каком основании?! То есть, — приложив усилие, Дилюк совладал с гневом, — я имею в виду, даже если у него получится убрать меня, каким образом Лоуренс…       Он хотел сказать «объяснит Мондштадту свои притязания», однако замолчал, потому что догадался. В ноябре у Эшли Лоуренса, племянника старика, родилась дочь. И родила её Лаура, известная среди горожан как автор неприличных куплетов и женщина неземной красоты. Её прабабкой была Люцилла Рагнвиндр, сестра-близняшка прадеда Дилюка. Родство передавалось от женщины к женщине, поэтому громкая фамилия затерялась, но простора для сомнений тут всё равно быть не могло.       — Аманда.       — Аманда, — Кэйа усмехнулся. — Знаю, ты никогда особо не общался с Лаурой, но хотя бы с рождением дочери поздравил? Всё-таки они с малышкой твои единственные близкие родственники.       — Близкие?       Дилюк не надеялся, что ему удастся увести разговор в сторону и умолчать о судьбе, постигшей несчастную женщину, однако сделал попытку.       — Всего-то четвероюродная сестра! Так поздравил или нет?       — Не лично. Через её подруг. После родов она никого не принимала, даже им пришлось говорить с кормилицей.       Эта была совершенно не та история, которую Дилюк хотел рассказывать Кэйе незадолго до родов. Особенно, зная о его страхе.       — Что с Лаурой? — он подобрался.       — Лауры… больше нет. Это в декабре случилось. Старший Лоуренс после этого выдвинул условие: разрешит Эшли вернуться в семью вместе с девочкой, если тот женится на ком положено. Он женился почти сразу.       — Бедное дитя, — Кэйа опустил взгляд. — С самого рождения быть пешкой в чьём-то замысле… Лоуренс выжмет из неё всё что сможет. Полагаю, смерть Лауры сочли самоубийством?       — Её унесла болезнь. Сёстры подтвердили. Сказали, так бывает после... В общем, бывает. Связали это с тем, что во время бедствия Лаура была какое-то время в контакте со скверной.       — Дилюк. Не говори, что веришь в это.       — Не верю. Но доказательств, что её убили, у меня тоже нет.       Повисла тягостная тишина. Вдоль берегов на озерную гладь всё дальше и дальше заползали густые тени. Солнце уже касалось деревьев. Кэйа в глубокой задумчивости смотрел в воду, едва заметно поглаживая живот — словно успокаивал Совёнка. Снова взявшись за весла, Дилюк спросил:       — Так что за бумаги пытался украсть Лоуренс?       — О, — Кэйа очнулся. — Сейчас расскажу. Но сначала позволь кое-что уточнить: известен ли тебе секрет Аделинды?       Дилюк вновь вскинулся:       — А ты-то откуда знаешь?!       — Пообещай, что не выкинешь меня из лодки.       — Что значит... Кэйа.       — Сначала обещание, — предупредил тот.       — Ты всё равно хотел окунуться.       — Совёнок, ты слышал?       — Не впутывай в это ребёнка.       — Довольно сложная задача в моём положении, не находишь? Но если хочешь избавить его от этого, придётся отложить рассказ до начала мая.       Рыкнув, Дилюк вспомнил о другом обещании — не тревожить Совёнка громким голосом — и всё же обуздал свой гнев. Пока он грёб к пристани, Кэйа рассказывал:       — Я довольно быстро заметил сходство между тобой и Аделиндой. И ещё знал, что отец неравнодушен к ней, как и она к нему. Однажды, когда он в очередной раз налёг на вино, я набрался смелости и спросил об этом. Отец признался. Попросил не говорить тебе, сказал, хочет сам начать этот разговор.       — Когда это было?       — Может, за полгода до всего или за год, — Кэйа пожал плечами. — Точнее уже не вспомню, — помолчав, он спросил: — Не успел, да?       — Не успел. Уже после войны разбирал его бумаги и нашёл что-то вроде черновика. Наверное, письмо хотел написать или готовил речь.       — Мне очень жаль, — Кэйа отвёл взгляд. — А что Аделинда?       — Сказала, не стоит теперь ворошить, — помолчав, Дилюк вздохнул: — Не хочу, чтобы Совёнок тоже что-то такое чувствовал. Это… несправедливо.       — Мы не станем его обманывать, — пообещал Кэйа. — О твоём завещании и всей этой неразберихе мало кто знает. И Совёнок наверняка будет сильно на тебя похож. Когда станем жить вместе, никто не удивится. К счастью, в Мондштадте лёгкие нравы.       Он говорил так спокойно, будто его это не задевало, но Дилюк всей кожей ощутил идущий от него холод.       — Если Лоуренс попытается разыграть блюстителя нравственности или защитника детей, я его припугну. Не поймёт — что же, у него достаточно грязного белья, есть в чём покопаться. Но действовать нужно аккуратно. Согласованно. Идёт?       — Идёт, — отозвался Дилюк.       — Не так я хотел начать новую жизнь, — вздохнул Кэйа и покачал головой: — О Эдвард Лоуренс, какой же ты жалкий человек, если до сих пор пытаешься уязвить того, кого столько лет нет в живых.       — Что он не поделил с отцом?       — Одну невероятную горничную. И немного — крепкую мужскую любовь.       Дилюк закашлялся. Звучало как очередная тайна, которую он не хотел знать.       — Всеми подробностями не владею. Письма, которые Лоуренс хотел добыть и — вероятно — уничтожить, носили оскорбительно-слезливый характер. Такие пишут любовникам, которых не смогли забыть. Из забавного: он не уставал выражать сомнение в том, что ты — сын своего отца.       — Архонты, да мы с отцом — одно лицо!       — Голос уязвленного самолюбия заставляет людей отрицать реальные факты и верить в фантастические вещи вроде оргий в натланском таборе, — Кэйа пожал плечами. — Хотя, следует отметить, городская хроника упоминает, что за год до твоего рождения в Мондштадт действительно пришли кочевники и простояли в Долине Ветров до сентября.       — Весла всё ещё у меня.       — Я к тому, что... Ты разве не помнишь бесконечные байки отца о том, как он уехал к ним с тремя аэростатами вина в начале лета, а вернулся на винокурню только когда они снялись со стоянки? Скорее уж, это в Натлане теперь странствует некоторое количество Рагнвиндров примерно твоего возраста, чем...       — Вёсла всё ещё у меня, — повторил Дилюк.       — Ладно, — Кэйа поднял ладони вверх. — Значит, конец истории.       — Где теперь письма Лоуренса?       — Одно у меня. Остальные я вернул в сейф. Как доказательства они так себе, но старик обожает свою белую мантию и на этом можно сыграть, чтобы получить парочку спокойных лет.       Причал был всё ближе. Тут и там сновали лёгкие маленькие лодки с горожанами. По воде отовсюду долетали оживленные голоса. Кэйа оглянулся через плечо и сказал:       — Может, вернёмся к разговору после ужина?       — Да, ушей на пристани многовато. Хочешь где-нибудь посидеть или возьмём с собой?       — Вечер приятный, — Кэйа улыбнулся. — Давай посидим, если найдутся места.       Даже несмотря на то что в «Хорошем охотнике» поставили дополнительные столы, трактир всё равно был забит до отказа. До открытия фестиваля оставалось немного, и в город уже вовсю стекались гости из предместий и далёких земель.       — Давайте я забронирую вам столик на завтрашний вечер? — виновато предложила Сара. — А сегодня в качестве извинений подарим к заказу острую курицу.       На словах об острой курице у Кэйи громко заурчало в животе, и он явно этого смутился. Они плотно перекусили после любовных упражнений на берегу, но с тех пор изрядно проголодаться успел даже Дилюк, не говоря уже о человеке, носящем ребёнка.       — Ох! — воскликнула Сара. — И сделаем ваш заказ без очереди!       — Это было неловко, — признался Кэйа на пути к дому.       — Любой беременной Сара предложила бы то же самое, — ответил Дилюк.       — Да, но...       — Но?       — Не знаю, — Кэйа снова поглаживал низ живота. — В такие моменты кажется, что всё по-настоящему.       — По-настоящему?..       — Я всё иначе представлял. Думал, например, почти ничего не изменится. Буду чувствовать себя как всегда чувствовал. Справлюсь со всем один. Ладно, с Альбедо. И живот видел таким уже в конце. Столько раз ведь было сказано: небольшой ребенок. А Совёнок, оказывается, ещё вдвое вырастет! Это же будет выглядеть... — Кэйа замялся. — Как у женщины. Как на самом деле.       Он задышал чаще. Дилюк остановился. Окинул его взглядом. Кэйа не выглядел напуганным, скорее — страшно смущённым.       — Не понимаешь, да?       — Наш ребенок — настоящий, — Дилюк нахмурился.       — Да я не об этом, — Кэйа перешёл на шёпот. — Конечно, он настоящий. Но я думал, что сам процесс будет скорее как... как вся алхимия, понимаешь? Какой-то неуловимый. А я себя по-настоящему беременным чувствую. Это... слишком. Дилюк, — он сглотнул, — ты правда никогда ничего такого не хотел?       — Забеременеть? — опешил он.       — Вроде того, — Кэйа потянул его дальше по улице. — Ты ведь когда-то понял, что хочешь меня поцеловать, хотя обычным такое желание не назовёшь.       — Но это же совсем другое.       — У меня, наоборот, чувства схожие. Помню, как целовался с тобой первые разы и обмирал, захлебывался от любви, от мысли что это — моё, для меня. Что-то такое и сейчас, только с ребёнком.       Он замолчал, но Дилюк не нашел, что сказать в ответ. Просто шел рядом, раздавленный его откровением.       — Альбедо сказал, дело в генетике. В том, что наша ветвь хорошо совместима с имплантатами.       Кэйа, в самом деле, хотел ребенка ещё до того, как откопал вместе с Альбедо эту штуковину?..       — Дилюк. Скажи хоть что-то.       Слова, наконец, сложились в связную мысль:       — И когда ты подумал об этом первый раз?       — Наверное, когда ты переживал как обзавестись наследником. Сколько нам было? Лет по семнадцать? — Кэйа усмехнулся. — Даже снилось пару раз, что раздуваюсь примерно как сейчас и тужусь, но всё бестолку.       Дилюк сильнее сжал его локоть и на секунду зажмурился, чтобы справиться с влагой, наводнившей глаза.       — Сегодня, — в голосе Кэйи снова звучала сводящая с ума нежность, — когда мы вместе купались, было так хорошо. Я даже на секунду представил, что это всё тогда происходит: что мы сыграли свадьбу и...       — Пожалуйста! — Дилюк отвернулся, позорно шмыгая носом. — Кэйа!       — Прости, — он опомнился. — Конечно, игры со временем здесь ни при чём. Асмодей мертва. Всё это происходит сейчас. На самом деле. Несмотря ни на что.