Эхо

Брат Тома́ печально смотрел на измученную пытками ведьму. В её зелёных глазах застыло безразличие и отрешённость. Увы, трактат "Молот ведьм" однозначно указывал, что женщина – ведьма. Красивое точёное лицо, соблазнительное тело, колдовские глаза, в которых можно увязнуть, как в сладком дягиле. Даже такая, изнасилованная, избитая, мокрая от воды и крови, она была прекрасна. Тома́ не сразу понял, не сразу разобрался, не сразу осознал, что есть инквизиция. Но когда до него дошла вся суть – это было подобно удару в лицо. Насилие. Над телом, духом, свободой воли, всего того, что составляет полноценную личность человека. Нет, среди осуждённых действительно изредка встречались ведьмы, колдуны и опасные сумасшедшие. Взять хоть "Вампира из Венеции". Этот высокочтимый дож скрывал под парчовыми колпаком извращённый ум и безумие. Днём он принимал участие в Большом совете, а ночью пил кровь. На допросе он на полном серьёзе уверял, что кровь юноши или девушки дарит долголетие. Но в преимущественном большинстве в подвалы инквизиции попадали самые обычные люди, не угодившие социуму по той или иной причине. Слишком красивые, слишком успешные, слишком свободные... Тома́ вновь посмотрел на обвиняемую. Сложно искать зло в этом запытанном теле, но вот чувственности тут хоть отбавляй. Похоть, зависть, недоступность объекта – три причины, по которым скорее всего эта женщина оказалась тут. Тома́ было всего двадцать и обуздание плоти только начало ему даваться, а тут эта... демоница. Даже в таком виде, даже на него, она действовала как афродизиак. Отвернувшись, Тома́ вперил глаза в трактат "Молот ведьм" и поморщился. Данный трактат был написан братьями немецкого доминиканского ордена Генрихом Крамером и Якобом Шпренгером. Женоненавистничеством было пропитано всё: картинки, строки, компиляции. И неудивительно. Генрих любил мужчин, конкретно Якоба, а женщин считал дьявольским отродьем. Только вот мужчины пока ещё не научились размножаться. Любовь между мужчинами церковь отвергала, будучи при этом поражена сим "недугом" на самом глубинном уровне. Сам Тома́ это болезнью или же чем-то плохим не считал. Какая разница, что делают двое за закрытыми дверями? Но не удивился бы, что трактат был написан из желания отвести от себя подозрения и сфокусировать внимание на других проблемах, нежели запретные отношения. Фокусировка удалась. Инквизиция сейчас была сильна, как никогда. Цепные псы веры, доминиканцы, на своём гербе изобразили собаку и считали себя псами господними . И рвали посягающих на веру не хуже стаи. Тома́, попавший в систему ещё подростком, понимал, что выжить в ней можно либо истово веруя, либо мимикрируя. Здесь он, сбирро, низший служащий инквизиции, оказался по долгу службы. Тома́ должен был проверить, что пытки ведьмы прошли в соответствии с протоколом и палачи не пали жертвой её чар. Именно поэтому он сейчас сидел в этом подвале, пропахшем кровью, испражнениями, болью, адреналином и разглядывал женщину. Следы сексуального насилия, увы, обычное дело. Скорее всего женщину изнасиловали те, кто написал на неё донос и сдал инквизиции. Хотя, бывало и палач позволял себе лишнего. Тома́ считал, что человек с нормальной психикой не может быть палачом априори. Он либо получает от этого удовольствие, либо полностью лишён эмпатии, что является признаком психопатии или нарциссического расстройства личности. Да, Тома́, несмотря на малый возраст и невысокий чин, был исключительно умён, и увлекался зарождающейся наукой об устройстве человеческой психики. Эта наука пока не была под запретом, но, скорее всего скоро и её сочтут ересью и злом. Но понимание системы, в которую он попал, и умение адаптироваться к обстоятельствам, пока хранило Тома́, поэтому среди братьев он считался просто одарённым. Никто не знал, что основой его дара является база знаний. Книги, которые он нашёл в библиотеке ордена, не были одобрены, но они и не были запрещены. Церковь пока не усмотрела в них попрание божественной сути. Тома́ основательно изучал труды о проблемах природы человека, его души и разума в работах Гиппократа, Платона, Аристотеля и его трактат "О душе". В целом труды так или иначе были сконцентрированы на вопросах веры и разума, в заметной степени христианскими философами, начиная с Фомы Аквинского, были заимствованы идеи Аристотеля. Из восточных учёных внимание данным вопросам уделял Ибн Рушд (Аверро́эс). Хотя... Взять хоть тот же "Молот ведьм". В первой части трактата обсуждается необходимость глубокого осознания должностными лицами гнусности колдовства, подразумевающего отречение от католической веры, преданность и поклонение дьяволу, жертвоприношение ему некрещёных детей и плотские сношения с инкубом или суккубом. Во второй части устанавливаются три типа злодейств, совершаемых ведьмами и колдунами, и противодействие каждому из них. Третья часть содержит формальные правила для возбуждения судебного иска против ведьмы, обеспечения её осуждения и вынесения приговора. Всё вроде бы пристойно и ради веры. Но как же смаковали авторы совокупление с инкубом и каким отвращением было пропитано описание женского тела, признаков ведовства и колдовства, сама суть женской природы. Для ведьмовства книга описывает необходимость существования трёх элементов: это злой умысел ведьмы, непосредственная помощь дьявола и Попустительство Божье. Будто дьявол, будет идти на поводу и помогать какой-то там ведьме. Ха! Верховный демон зла, властелин ада, персонифицированное абсолютное зло, падший ангел, противопоставивший себя Создателю. И это существо высшего порядка будет вселяться в старушку из Сорренто или девушку из небольшой рыбацкой деревушки? Смешно. Когда есть цари, короли, императоры, члены правящего дома, главы кланов. Вот злой умысел нечто осязаемое и вполне возможное. Хотя, сказать по правде, Тома́ исключительно редко видел истинное зло. Зачастую это были просто девушки и женщины, которые умудрились в рамках своей общины, увести мужа у подруги или же просто поссориться не с тем человеком. Обвинением для данной конкретной женщины стало то, что она слишком красива. Её муж умер и она не хотела больше выходить замуж. Но это не отвратило от неё внимание мужчин, и зависть и ревность женщин. Гемма Поттини. Красивая, независимая, ненавидимая всей небольшой деревушкой. На свою беду Гемма не только была красива, но она ещё и зарабатывала пропитание сама себе. Они плела чудные ожерелья из раковин и жемчужин, что щедро давало море. И возила их в Римини на рынок. Сама правила повозкой, сама запрягала крепкого мула. Не прятала глаза, не смущалась, бойко торговалась, заряжая всех вокруг светом, весельем, чувственностью. Похоть... Вот что она вызывала. Поговаривали, что даже одна девушка влюбилась в эту демоницу. А ещё у неё был чёрный кот, со странным именем Север. Независимость Поттини противопоставила её обществу, вызывая не уважение и восхищение, а зависть и злость. Обвинение составил местный святой отец Дамбини, на основании свидетельств матери влюбившейся девушки, жён тех, кто так или иначе "подбивал клинья" к Гемме. Да и своих добавил, так как когда Гемма приходила на воскресную мессу, то выглядела "слишком соблазнительно" и "своим присутствием сбивала во время чтения проповеди". Далее описывался соблазнительный наряд, состоящий из чёрного глухого платья и чёрной кружевной мантильи, накинутой на волосы. Но платье "слишком обтягивало грудь", а мантилья не скрывала "густые завитки волос и колдовские глаза". Глядя на женщину, Тома́ понимал, что приди она в мешке, её обвинили бы в том же. Гемма просто была. Просто существовала. Кидая своим существованием невежественному, зажатому в рамках миру, вызов. Она не растолстела и не поседела после смерти мужа. У неё не было кучи детей. Она посмела быть свободной и счастливой. Церкви такие люди, особенно женщины, суть – существа второго сорта в этом мужском мире, были не нужны. Более того – опасны. Та влюбившаяся девушка заявила матери, что тоже хочет быть свободной и отказалась выходить замуж за жениха, найденного в спешном порядке. А когда её выдали насильно замуж, утром, после брачной ночи, покончила с собой. Мда... Дело выглядело безнадёжным. Женщина, не спускавшая с Тома́ пустого взгляда, вдруг разомкнула губы. – Могу я попросить вас, святой отец? – Тома́ вздрогнул. Голос женщины был с лёгкой хрипотцой, скорее всего сорвала во время пыток, но он мягким мехом прошёлся по нервам. – Я всего лишь сбирро, синьора, – негромко сказал он. – Синьора... Значит, я не ошиблась. Меня называли как угодно, но не синьорой здесь. – Разбитые губы растянулись в улыбке и Тома́ увидел, что зубы окрашены красным. – Так о чём вы хотели попросить? – сбирро взял себя в руки. Хорошо, что сутана скрывает неуместное сейчас возбуждение, вызванное голосом и взглядом, переставшим быть пустым. – Мой кот, Север. Брови Тома́ поползли вверх. Женщина просила не о милосердии, не о защите, не о справедливости. Она просила о коте. – Я прекрасно осознаю, что мне отсюда не выйти. А кот... Он очень важен для меня. И я боюсь, что его поймают местные жители и устроят расправу. Он недоверчив, но скоро зима и он будет искать кров. – Почему его зовут Север? – Он сам так захотел. Тома́ склонил голову на бок, внимательно глядя в зелёные глаза, сейчас живые, наполненные огнём. – Вы знаете, что такие речи опасны? – Поздно бояться. Да и это не в моей сути. Я ведь действительно ведьма, – сбирро насторожился. – И вы действительно соблазняли святого отца Дамбини, девушку, всех этих женатых мужчин? – О, нет, – ещё одна улыбка стоила Поттини струйки крови из лопнувшей губы. – Зачем мне эти люди? Я людей вообще сторонюсь. Сторонилась. Мне достаточно было кота, вина и тишины. – Сделки с дьяволом? – сердце Тома́ зашлось стаккато. Он испытывал странную смесь чувств: возбуждение, восхищение, сладкий ужас, любопытство. – Будто ему есть до меня дело? Да и имя не то, – небрежно сказала Поттини и Тома́ к своему ужасу осознал, что ведьма совершенно отчётливо имела контакт с сатаной! – А что с именем? – спросил он максимально незаинтересованно. – Дьявол предпочитает женщин определённой крови, определённого архетипа и всегда с именем Маргарита. – Откуда ты знаешь? – Тома́ сощурил глаза и наклонился, споткнувшись о искрящиеся смехом глаза. – Какие же вы все любопытные. Вот родишься женщиной в следующей жизни и поймёшь. – Женщиной? В следующей жизни? – суть веры в том, что человек живёт единожды и от того как он живёт, зависит его посмертие. Такие вещи как реинкарнация считались кощунством и злобной ересью. – Ты ведь не думал, сбирро, что жизнь одна и что наши тела восстанут из праха? В это верили фараоны, но пока я не видела ни одного из них, кто бы, взяв в сухие руки сосуды с внутренними органами, спешил к возрождению. Да и зачем? Жизнь так многогранна, чтобы провести её в одном изношенном и опостылевшем теле. Тома́ чувствовал себя странно. Он больше не вёл в разговоре, а лишь семенил, как собачонка, за этим соблазнительным умом, на поводке сказанных слов. И самое страшное, что они его не возмущали, а соблазняли! Ему хотелось прожить жизнь ещё раз. Да не один раз. Дав себе мысленную оплеуху, он уточнил: – Так ты против религии и Бога? – ведьма хмыкнула и запрокинула голову, выставляя на обозрение шею с чёткими следами удушения. На белой коже была видна странгуляционная борозда. – Ты путаешь тёплое с мягким. Религию придумали люди. К Богу она имеет мало отношения. "Ересь! Ересь!" кричали вбитые догмы. "Истина!" шептал мозг шипящим голосом змея. – И почему же? – спросил сбирро дрогнувшим голосом. Змей внутри победил. – Религия внушает людям вину. Ты родился и ты уже грешен. Если даже ничего не совершил, значит расплачиваешься за грехи предков. Только вот тело человека создано для любви и радости. Именно поэтому мы так ярко чувствуем вкус пищи, красоту момента, получаем наслаждение от соития. Умерщвление плоти это по сути отторжение дара. Создатель подарил нам совершенные тела, мы же их укрощаем. Ты ведь, сбирро, тоже укрощаешь свою плоть, я вижу. Ты постишься, спишь на жёстком, не познал ни женщину, ни мужчину. Ты винишь себя за праздность, за радость и за милосердие, что иногда стучится в твоё сердце. В чем же смысл религии, если она призывает людей отвергать то, чем одарил их Создатель? А именно ощущением радости бытия? – Но это ведь распущенность... – Сформулируй мне, что ты вкладываешь в это понятие? – Развратность, безнравственность в поведении. – А что есть нрав? – Специфика личности, индивидуальные черты. А ещё моральность мотивов. – То есть безнравственность – это отсутствие морали, но в то же время отсутствие индивидуальности. Так как именно индивид формирует внутреннюю мораль. И выходит, что лишь свободный от предрассудков, религии и давления, человек бывает истинно нравственным. И если он принимает решение о том, что это зло, а это благо, то не потому что испытывает страх перед законом божьим или законом людским, а потому что ему претит сам принцип насилия. – Это ересь! – Тома́ вскочил. Его душил страх. Всегда страшно смотреть на истину. – Да. А ещё это истина. Которой так боится твоя церковь. Если люди будут добрыми не из-за страха наказания, а из собственных убеждений, церковь потеряет самое главное, ради чего существует – своих адептов. А это значит потеря земель, собственности, денег... – Замолчи! – сбирро сжал кулаки. Ведьма вдруг вздрогнула и опустила глаза. – Прости. Я не должна была говорить это. Мне жаль, что я испугала тебя. – Ты подписала себе смертный приговор только что, – растерянно сказал Тома́. Ведьма вскинула голову и улыбнулась своей ужасно прекрасной кровавой улыбкой. – О, мне его давно подписали, сбирро. Я просила прощения за то, что смутила твой ум. Он показался мне живым, соблазнительным, и я не удержалась. Так что про кота? Приютишь его? – зелёные глаза встретились с шоколадными и Тома́ как зачарованный согласно кивнул. Гемма опустила веки, откинула голову на стену позади себя и удовлетворённо вздохнула. Больше она не произнесла ни слова и не ответила ни на один вопрос. Тома́ признал действия палачей и обвинителей законными, указав лишь на насилие, что было излишним при пытках. После закрытого суда, ведьму сожгли на площади. Она не кричала и не проклинала никого. Лишь рассмеялась, когда пламя взметнуло чёрные волосы вверх. Этот смех заставил обвинителей поёжиться, толпу отшатнуться. А потом началась паника: женщины на площади завизжали от ужаса, а дети заплакали, люди начали разбегаться. К концу казни на площади остался лишь палач и обвинители, что должны были проследить за исполнением приговора. И странная группа из представительного синьора, долговязого развязного слуги и телохранителя, крепкого, основательного мужика, с торчащим изо рта клыком и бельмом на глазу. Рядом с ними отирался крупный чёрный кот. Тома́ обратил внимание на эту троицу из-за кота. Просьба Геммы насчёт её питомца засела в голове очень крепко. Подойдя к ним ближе, Тома́ услышал странное высказывание: – Бедная Гемма, могла быть в моей свите, но выбрала свою судьбу, хотя знала её наперед, – произнес синьор низким раскатистым голосом. – Вы её знали? – поинтересовался Тома́. Вступать в разговор было неучтиво, но любопытство и что-то ещё не оставляло его вежливости шансов. – Пересекались пару раз, ее поделки были занятны и сделаны с душой. Чистой, искренней. Она как луч света во тьме бытия. Я люблю такие вещи, что бы обо мне не говорили. – Вы ее любили? – ревниво спросил сбирро. – Любил? – брови синьора взвились вверх. Глаза у него были... странные. – О, нет. Люблю я всю жизнь только одну женщину. Маргариту, мою королеву, – задумчиво глядя в никуда произнес синьор. – Маргарита, Маргарита... – что-то недавнее было связанно с этим именем. – Вы ОН! - удивленно воскликнул Тома́. Он был так шокирован, что даже не отшатнулся от врага церкви, веры, Бога. Воплощённое зло, стоящее перед ним было элегантно и взирало на поражённого Тома́ печальными глазами. Не контролируя себя, сбирро зашептал вслух: – Гемма была права... Права. Права! – Всегда! – коротко и резко ответил синьор и троица растворилась в момент, когда смрадный дым костра ветром понесло в их сторону. Зачем Гемма солгала в том, что обычная ведьма не интересна дьяволу? Хотя что значит "обычная ведьма"? Тома́ долго стоял у костра, бездумно глядя в затухающий огонь. Происшедшее на площади и короткий разговор с тем, кого не стоит называть вслух, что-то навсегда изменил в сбирро... Обугленные останки вместе с углями выбросили в клоаку. Тома́, проклиная себя, заплатил отчаянным людям, чтобы ночью те нашли то, что осталось от тела и захоронили его за пределами города в оливковой роще. Сам же он под видом уточнения деталей по делу ведьмы из Гараццы, поехал в вышеназванную деревеньку. Местные охотно показали ему домик на отшибе. Ухоженный, чистенький, пахнущий летом и зелёными яблоками. Сбирро провёл там три дня. Море шумело невдалеке, покачивались на веранде бусы из раковин, мелодично позвякивая, занавески раздувались на окнах как паруса. Домик ведьмы пока не ограбили. Видимо местные действительно её боялись. Кот пришёл на третий день. – Здравствуй, Север! – поздоровался Тома́. Кот некоторое время рассматривал человека, а потом легко вспрыгнул ему на колени. Тома́ вплёл пальцы в чёрную шелковистую шерсть, представляя под руками совсем другое существо. Женщину... – Прости, я не мог поступить иначе, – печально сказал Тома́. – И мне за это расплачиваться всю жизнь. Ты не против провести её со мной? Кот боднул человека в грудь, а потом вольготно расположился на нём, запуская когти в самое сердце.

***

Итальянский философ и учёный Джорждано Бруно был приговорён к казни через сожжение. Да, именно такой псевдоним взял себе Тома́ Реддли́ после того, как его жизнь и мировоззрение перевернула зеленоглазая ведьма. На него настрочил донос, и не один, аристократ из Венеции Джованни Мочениго, которому Бруно давал уроки. В этих доносах говорилось, что учёный называл Иисуса магом и отрицал основные христианские догматы. Сначала философ находился в заключении в Венеции, однако местная инквизиция не осмелилась завершить процесс самостоятельно: слишком велика была его известность. Тогда его перевезли в Рим: здесь Джордано провёл в заточении 6 лет. Ничто не заставило его отказаться от своих убеждений. Тома́ теперь понимал Гемму. Внутреннюю свободу нельзя ограничить ничем: ни пытками, ни тюрьмой, ни осуждением. 9 февраля 1600 года инквизиционный трибунал признал учёного еретиком. 17 февраля его сожгли на одной из центральных площадей Рима. За казнью наблюдали несколько тысяч человек. Нужно отметить, что в смертном приговоре Бруно нет упоминаний о защищаемой им гелиоцентрической системе мира. Учёного казнили в первую очередь за еретические высказывания, опровергавшие христианские догмы. Бруно стоял у столба с завязанными за спиной руками и кого-то мучительно выглядывал в толпе. Столкнувшись взглядом с разными глазами, он удовлетворённо улыбнулся и кивнул достопамятному синьору. Тот вежливо кивнул в ответ. Последними словами Бруно стали: – До встречи, Гемма! Я иду к тебе! Но палач, что подносил факел к хворосту ничего не понял, лишь отшатнулся в ужасе. Этот шипящий язык пугал.