Посмертие во лжи

      В последний месяц, когда начались сильные головные боли, я думала, что закрою глаза, провалюсь в наркотический сон от обезболивающих, и на этом ад на земле для меня закончится.       Но этого не случилось.       Рассматривая отражение в зеркале, я с каждым днем переставала узнавать себя все больше. Волосы потускнели, под глазами залегла усталость, а лицо потеряло румянец. Я выцветала, как забытая на солнце вещь. Болезнь выжигала с каждым днем меня все больше.       — К черту! — викодин посыпался из пластиковой баночки с моим именем, ударяясь о раковину, таблетки проваливались в слив под шум включенной воды, а я теряла последние капли самообладания.       — Ну что? — посмотрев на себя в зеркале, я умылась холодной водой, пытаясь остудить кипящий мозг. — Довольна? — спросила я саму себя, заранее зная ответ. Недовольна. И это только начало.       Вода намочила пластырь на руке, и я содрала его резким движением, не желая растягивать боль.       — Что за?..       На месте раны от катетера была совершенно здоровая кожа, словно мне почудилось происходящее в больнице.       Но коробка в пластиковом ведре рядом напоминала о том, что случившееся — правда. Растерев кожу, которая еще совсем недавно была испорчена раной, я подумала, что схожу с ума. Что мозг, который никогда не подводил меня, сделал это впервые. Я помнила всех президентов, знала библию и каждую прочитанную книгу, но это…       Я посмотрела на вторую руку, где еще утром был второй укол от иглы, но и там было все гладко. Без единой кровавой точки.       Такое было просто невозможно. Фаза регенерации кожного покрова в среднем длится 2-4 недели. Процессы регенерации начинаются уже с первых суток после ранения, и их продолжительность зависит от величины ранения. Мне бы хватило и недели. Но не нескольких часов.       Метастазы увеличились, и это повлияло на мой рассудок?       Я еще раз посмотрела на результат теста и испытала такую злость, которая прежде была мне незнакома. Словно я сдерживала в себе вулкан, и он неожиданно проснулся.       Жар полился по телу, разнося вместо крови по венам огонь из самой преисподней.       Голова вновь закружилась, и я поняла, что вновь теряю связь с реальностью, в падении цепляя все тюбики, стоящие на раковине.       Очнулась я, когда уже начало смеркаться. В маленькое мутное окно ванной светило закатное солнце, заливая белую плитку стен кроваво-красным.       — Что ты тут разлеглась?       От голоса отца я испугалась и постаралась подняться, упираясь продрогшими руками о холодный пол.       Я не ответила на его вопрос, удерживая равновесие при помощи стены.       — Устроила тут, — начал ворчать он, пиная ступней разбросанные тюбики с раковины.       Я и правда развела бардак, но это меня мало беспокоило. Голова горела изнутри, а зрение ухудшилось. Но даже так я смогла заметить тест, который лежал ровно перед отцом. Я дернулась, желая забрать улику, но не успела.       — Что это? — спросил Фрэнк, поднимая пластиковый прямоугольник с пола. — Что это, я спрашиваю?       Он повернулся ко мне, а я от страха сделала шаг назад, упираясь в стену спиной. Мне захотелось сбежать, закрыться в комнате, и как в детстве накрыться одеялом с головой.       — Тебя это не касается, — я сжала кулаки, чувствуя, как ярость, возникшая до падения, возвращается.       А отец засмеялся так громко, что я инстинктивно постаралась сжаться.       — Я не буду воспитывать твоего выблядка, я уже угробил свою жизнь, забирая тебя из той дыры в память о Ребекке.       Имя матери резануло ножом и по мне, и по отцу — даже спустя столько лет оно доставляло боль. Но за болью я уловила другое…       — О чем ты? — переспросила я, не помня детства так далеко.       Отец еще раз посмотрел на тест в руке и с брезгливостью бросил его в мою сторону, но мне удалось увернуться.       — Надо было дать тебе подохнуть там и не соглашаться на ее просьбу.       Отец пошел в мою сторону, а мне стало страшно; я отскочила в сторону, увеличивая расстояние между нами.       — О чем ты говоришь? — мне хотелось его остановить, схватить за руку и выбить из него всю правду. Злость, бурлившая во мне, подстегивала на это, но страх за жизнь был сильнее.       Отец остановился у двери и ударил кулаком в стену, оставляя на плитке алые разводы. Если раньше я думала, что мне было страшно, то после этого меня сковал настоящий ужас.       — А ты никогда не думала, что мы не похожи, Вики?       Он не смотрел на меня, выплевывая вопрос.       — Нет, — честно призналась. — Никогда.       Но смысл его слов уже дошел до меня. Даже зараженный болезнью мозг выдавал статистику и проводил анализ вероятности того, что Фрэнк не мой отец.       — Я хочу, чтобы ты ушла, — уже спокойным голосом произнес он. — Мне все равно куда. Я отказываюсь, будь что будет. Убирайся.       — Но, — я запнулась, — куда мне идти?       Я не думала о том, как буду жить; личных сбережений было немного, но на первое время должно было хватить… А дальше — этого «дальше» для меня не было.       — Мне все равно, — я так и стояла, переваривая информацию и удерживая гнев. Уже скрывшись за дверью и отойдя на значительное расстояние, отец добавил: — Вернись в пансион Святого Себастьяна, они любят таких, как ты.

***

      Мне удалось узнать, что этот пансион находится в двух часах езды. Информации о нем почти не было, но пришлось рискнуть. Собрав вещи и не прощаясь с мужчиной, которого называла отцом, я поехала по заранее узнанному адресу. От боли в голове дорога перед глазами двоилась, и сумерки не облегчали мне путь.       Я, как наркоман, мечтала о дозе обезболивающих, сжимая потрепанную оплетку руля, — это не помогало. Боль пульсировала, напоминая о слабости моего тела, а глаза резало от ярких фар встречных авто. Но я доехала, проклиная несуществующего Бога за все то, что пережила за последние два месяца.       — Да что же это такое! — я пнула ногой закрытые ворота пансиона, осознавая, что ночь проведу в машине.       Найти удобное место было невозможно, боль не отступала, и, мне кажется, я провалилась не в сон, а в очередной обморок, мечтая не проснуться.       — Мисс! — и ритмичный звук ударов, отдающий барабанной дробью в голове. — У Вас все хорошо?       Я открыла глаза, вспоминая, где нахожусь. Уснуть на водительском сидении, хоть и в откинутом положении, было плохой идеей.       «Как и отказываться от лечения», — подсказывал мне внутренний голос. Покрутив за ручку, я приоткрыла окно, впуская свежий запах рассветной прохлады.       Седой мужчина с волнением и заинтересованностью осмотрел мое лицо, а я наконец-то поняла, что он задал вопрос.       — Да, все хорошо, я просто приехала слишком рано.       — Вы могли воспользоваться звонком, — кивком он показал на звонок, который я не приметила в темноте.       Выйдя из машины, я вновь почувствовала головокружение, но удержалась за машину. Голова гудела, и было чувство, что сейчас череп треснет как орех.       — Мы с вами не встречались раньше? — мужчина подробно изучал меня взглядом, хмуря седые брови.       — Это маловероятно, — честно ответила, не узнавая его. — С кем можно поговорить о ребенке, которого усыновили?       Старик продолжал выискивать что-то на моем лице, долго не отвечая на вопрос. А мне с каждой секундой становилось все более отвратительно. Все больше начинало казаться, что это плохая идея.       — Идемте.       Я вздрогнула, хоть и ожидала ответа, но голос мужчины показался мне слишком странным.       Мы шли по каменным извилистым дорожкам, старик молчал, бодро передвигая ногами. Я тоже не начинала разговор, рассматривая все вокруг. Здание было, на удивление, ухоженное, но совсем не было похоже на пансион, скорее на больницу для душевнобольных. Вокруг не ходили отдыхающие, лишь медленно передвигались люди в одинаковых серых однотонных костюмах. Стены здания были спрятаны за извилистым зеленым плющом, доходившим до третьего этажа, верхние два — оставались пустыми без живого украшения.       — Ожидайте.       Мужчина оставил меня в небольшой комнате с распятием внушительных размеров на стене и вышел, не закрывая дверь. Ждала я недолго, скоро ко мне подошла женщина, внешне она была старше встретившего меня мужчины. Она тепло улыбнулась, а я поежилась от этого, словно увидев оскал хищника. Ее глаза были почти прозрачные, а кожа изъедена множеством морщин.       — Меня зовут Августа, — представилась она, присаживаясь на шаткий стул со спинкой. — Садитесь. Мне сказали, вы по поводу усыновления, — я не успела ответить, присаживаясь на стул, как она продолжила: — Огорчу Вас: приют давно закрыт, не знаю, от кого Вы это узнали, но смею заверить Вас, его больше нет. Теперь мы занимаемся только помощью тем, кто в этом нуждается.       Ситуация, как и разговор, была странной. А светлые глаза женщины покрылись буквально льдом и неприязнью по отношению ко мне.       — Меня забрали из этого приюта много лет назад, — я сосредоточилась, пытаясь понять, зачем я вообще сюда приехала и что хочу узнать. — Мне бы хотелось узнать о том, как я сюда попала.       Женщина не моргала, и это пугало. Она, как и мужчина у забора, смотрела на меня слишком подозрительно. Словно узнавая.       — Как ваше имя?       — Виктория Уокер, — представилась, уже ненавидя собственную фамилию.       Брови женщины поползли вверх, почти касаясь волос в удивлении. Но она быстро вернула себе отстраненный вид, ей пришлось прокашляться, чтобы заговорить.       — Ребекка, — сказала Августа, и теперь была моя очередь проявлять удивление. На ее старом лице читалась заинтересованность.       — Да, вы знали ее? — я даже подалась вперед, ожидая ответа.       Женщина перекрестилась, и мой желудок подпрыгнул к горлу. Пусть я не верила в Бога, но жути этот жест на меня навел.       — О Пресвятая Владычица, спаси и сохрани под кровом Твоим моих чад Шепфе, всех отроков, отроковиц и младенцев, крещенных и безымянных, и во чреве матери носимых.       Холод скопился у затылка, поднимая волосы в ужасе от молитвы.       — Укрой их ризою Твоего материнства, соблюди их во страхе Божием и в послушании родителям, умоли Господа Дочери и Сына Твоего, да дарует им жертвие ко спасению их.       Женщина замолчала, а мне очень захотелось сбежать от нее, ее слов и от пустого взгляда. Но потом она улыбнулась, как ни чем не бывало, и встала со стула. Слишком быстро для старухи.       — Идемте. Кажется, у нас сохранились записи ее пребывания тут.       Августа пошла в сторону двери, и мне не оставалось ничего, кроме как пойти за ней. Я похлопала по карману, ругая себя за то, что оставила телефон в машине. А ситуация казалась ужасающей, а я словно попала в сериал про психиатрическую лечебницу.       — Августа, — позвала я женщину, но она и не подумала о том, чтобы сбавить скорость или повернуться ко мне. — Моя мама работала здесь? Или?.. — я не знала, как сказать: «оставила меня тут».       — Ребекка проходила курс лечения, — женщина завернула за угол и начала словно нарочно идти еще быстрее, чтобы я не задавала вопросов. Мы преодолели несколько пролетов вверх, поднимаясь на последний этаж.       — Лечение? — переспросила я и вспомнила людей, которые были одеты в одинаковые одежды на улице. Она что, была психом?       — Да, Ребекка провела тут три года до побега, она шла на поправку, но побег перечеркнул все время лечения, и ей стало хуже.       Августа остановилась у старой массивной двери и, сняв с пояса связку ключей, провернула один из них в замочной скважине, проходя вперед первой и придерживая дверь для меня.       — Заходите, тут есть некоторые записи. Может, вы хотите чая? Наш чай из небесной розы отлично снимает усталость и головную боль, — голос женщины стал слишком милым, и я не сразу решилась на то, что готова переступить порог.       Взяв себя в руки, я сделала шаг, попадая в старую библиотеку с множеством книг в старых переплетах по левую сторону. С правой стороны же были карты, похожие на медицинские, но они были в полном беспорядке, некоторые лежали друг на друге так, что не видно было торца с надписью.       — Нет, спасибо, — отказалась я от предложения, начиная чувствовать панику, взявшуюся неясно откуда. Но это место — оно вызывало ужас, казалось, тут пахнет не пылью, а смертью. Дверь за моей спиной хлопнула, и я подпрыгнула.       — Сейчас я найду вам нужные, — Августа, зная точно место, куда идти, достала нужные папки, прошитые пожелтевшими нитками и оставила на столе.       — Почитайте пока, мне нужно отойти к пациентам, но это не более часа, думаю, Вы не заметите, как пролетит время за чтением. Но прошу, не делайте фотографий или копий.       Я кивнула, хоть и чувствовала, что правильное и лучшее, что я могла сделать, — бежать. Но любопытство было сильнее страха. И я почти уговорила себя, что все хорошо, но потом дверь закрылась с другой стороны, и я ощутила себя в ловушке.       — Соберись, Вики, — попыталась я ободрить сама себя и села за стол, начиная разгребать папки.       1997 — год был написан от руки, как и все записи тут.       Ребекка Уокер.       Шизофрения.       Конечно, тут не было описания этой болезни, но это было и не нужно… я нашла в воспоминаниях необходимое мне определение и вздрогнула. А еще я знала, что это неизлечимо. Ее можно было сдерживать на лекарствах, но не вылечить. И это была моя мать?       Мелкий неразборчивый почерк постоянно прерывался, менялся цвет чернил, словно записи делались в разное время. Было почти невозможно разобрать слова, лишь некоторые: «движется заторможено и замирает в неестественной позе», «больной видит и слышит то, чего нет», «не может сосредоточиться и все забывает».       А потом я увидела фото…       И хоть я ненавидела эту слабость в себе, но слезы начали бесконтрольно стекать по щекам, падая на старые записи делая их еще более неразборчивыми.       Молодая девушка, чуть старше меня, хоть фото и было черно-белое, я точно знала, что у нее голубые глаза. Я словно смотрела на собственную повзрослевшую проекцию. Светлые короткие волосы были неаккуратно обстрижены, торча в разные стороны, а взгляд… она словно смотрела мне в душу.       Поддаваясь странному порыву, я убрала эту фотокарточку в карман. Может быть то, что сказал мне отец, было неправдой? Может, она не хотела меня убить?       Я перелистывала пожелтевшие страницы, ища еще фотографии, но их больше не встречалось.       Январь 2000.       Ком страха застрял в горле, через девять месяцев от этой даты родилась я. Если верить Фрэнку и свидетельству о рождении.       «Побег»       За девять месяцев до моего рождения Ребекка сбежала из этого места. Что с ней случилось? Стало ли бегство желанием спастись, но если да, то от чего? Или от кого?       Дальше в папке были вырезки из библии, которые я проигнорировала, не удостоив вниманием. Меня привлек только пожелтевший лист бумаги; судя по названию внизу страницы, это был лист из какой-то книги, но меня привлекло не это, а слова, написанные карандашом и почерком, который отличался от первого.

Когда в момент рождения новой жизни

Бессмертному созданию придёт конец,

И высших сил коснётся участь смерти,

И вздоха первого будет лишен малец.

Спасение в участи, а участь — Свет. Искрится.

Эфир расколется. Быть — не миновать.

Лишь сердце перестанет биться,

Душа перерождению будет подлежать.

Коснувшись смерти, светоч возродится.

Осколок Тьмы в соитии найдет.

Поднявшись в поднебесье, к лесу устремится.

В чертогах Ада, словно семя, прорастет.

      Лист выпал из рук. Не знаю, как объяснить, но я была уверена, что это написала моя мать, и это было не самое страшное из того, что я увидела дальше.