Посмертие во лжи

      «Я больше не могу, я устала. Почему Бог не хочет смиловаться надо мной и забрать мою душу? Это место — самый настоящий Ад».       Следующее, что я нашла в документах, был дневник в коричневой кожаной обложке, потертой от времени. Ее дневник…       «Густав приходит ко мне каждую ночь, он вкалывает мне седативное и пользуется моим телом, а я не могла и не смогу отбиться. У меня просто нет сил. Августа знает, я уверена, она все знает и покрывает его, но почему?»       Почерк тот же, что и на вырванной странице книги. Буквы скачут по строчке и местами смазаны. Грифель карандаша порой так сильно вжимался в страницы, что оставлял сквозные дыры. Страх уже стоял в моем горле, но я продолжала искать разборчивый текст. Кто такой этот Густав?       «Карие глаза Августы снятся мне ночью».       — Карие? — переспросила вслух и сжалась от мысли, что темнота ответит на вопрос. Глаза Августы были почти прозрачные, могла ли Ребекка ошибаться?       «Сегодня Рождество, и нам на ужин давали больше таблеток, чем обычно, я научилась прятать их и не глотать, сегодня я попробую сбежать, я хочу вернуться домой. Хочу вернуться к брату и попросить помощи. Фрэнк должен мне помочь, должен спасти, несмотря на то, что я сделала».       Фрэнк не был мне отцом, это я узнала еще вчера, эта новость не выбила почву из-под моих ног. Я всегда чувствовала это. Но то, что он был братом Ребекки, братом моей матери…       «Они связали меня, потому что я попыталась перерезать себе вены, но я хотела лишь отпугнуть от себя Густава. Я ошиблась, это было лишь на руку ему. Вчера он не вкалывал мне ничего и заставил пережить весь кошмар. Мне страшно, мне так страшно. Он кончил в меня дважды, а я так и осталась лежать со связанными руками и ногами, не имея возможности сопротивляться. На мой крик не пришел никто. Утром Августа дала мне таблетку и приказала выпить ради моего же блага, но я вновь оказалась хитрее. Я сбегу, мне просто нужно придумать план».       Я отложила записи и растерла солнечное сплетение, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Но оно не унималось, билось так, словно я пробежала марафон.       Взяв дневник, я по инерции опустила руку на карман:       — Вики, какая же ты дура, — я знала, что телефона нет, да и кому мне было звонить? Парню из клуба, чей телефон я не знала, или врачу, записываясь на медикаментозное прерывание беременности?       Прихватив с собой дневник, я дернула ручку на двери, мечтая побыстрее покинуть это здание.       — Да черт тебя дери! — я дергала запертую дверь, понимая, что оказалась в ловушке. Мне дали эти документы, доверили тайну, зная, что унести их за стены я не смогу.       Оглянувшись, я искала что угодно, что помогло бы мне выбраться. Что-то, чем можно сломать дверь или обороняться. Покрытое пылью окно, стеллажи с книгами и желтоватый свет. Подойдя к окну, я приоткрыла его с ужаснейшим скрипом. Решетки не было, был лишь узкий карниз, пройти по которому не представлялось возможности, он был слишком мал.       Не запирая окно, я вновь подошла к столу, переворачивая документы, книги и папки, словно под ними прятался спасительный ключ. Но там скрывалось еще одно фото…       «Сестра Августа Брон, Густав Брон и Бекка Уокер, 1980 год».       Дрожащими пальцами я перевернула снимок, чувствуя, как вращается комната перед глазами. Гнева и страха больше не было, лишь непонимание и отчаяние.       Августа выглядела сейчас, как и на снимке, разве что глаза были и правда темными. Она стояла на фоне церквушки, неизвестной мне, а рядом с ней стоял мужчина уже не молодой, но не потерявший своей былой красоты, он положил руку на плечо белокурой девочки с аккуратными косичками.       Старуха не могла так долго прожить, она знала мою мать с детства, а Густав, тот самый Густав, очень мне кого-то напоминал… я не могла понять кого, я просто не успела подумать, разглядеть линию бровей и носа, заглянуть в глаза.       Боль застелила сознание, зрение пропадало и единственное, что я увидела, — это как кружится потолок с одинокой желтой лампочкой, словно радуясь моей беспомощности.       Когда я приоткрыла глаза, пытаясь вернуться в действительность, единственное, что было помимо головной боли, — это резь в запястьях. Я больше не лежала на пыльном полу, а сидела на стуле. Связанная.       — Простите за доставленные неудобства, но это было необходимо.       Августа стояла передо мной, заведя руки за спину. Она выглядела как на фото… мне стало так страшно, что я не смогла произнести и писка, приоткрыв рот.       — Не переживайте, Виктория, чем спокойнее Вы будете себя вести, тем проще пройдет операция.       Я дернула запястья, желая освободиться от веревок, но лишь сильнее затянув их. Нужно ее разговорить, чем больше она говорит, тем больше шанса на то, что я что-то придумаю.       — Что Вы хотите? — голос совсем осип, но вопрос прозвучал понятно.       Сбежать… мне нужно было что-то острое, что разрезало бы веревки.       — От Вас, Виктория, — она замолчала, подбирая слова. — Ваше нахождение тут, безусловно, ужасная ошибка.       — В пансионе? — я задала глупый вопрос, ища конец веревки пальцами, которые все хуже слушались меня из-за недостатка крови.       — О, — Августа посмотрела на меня прозрачными глазами, а я активнее начала искать руками веревку, каждый раз находя не то. — Не в пансионе, Виктория. На Земле.       Речи старухи пугали все больше, особенно, когда я была беззащитна перед ней.       — Мне и так осталось недолго — рак, знаете ли.       Ноги были не связаны, теоретически я могла упасть на пол и попытаться разломить деревянный стул.       — Вы не понимаете, Виктория.       Она подошла ко мне почти вплотную, удерживая подбородок в морщинистой руке, впиваясь длинными желтыми ногтями в кожу, прорезая ее до крови. Я не видела таких ногтей у нее час назад или просто не заметила. Но даже эта боль была почти неощутима, по сравнению с той, что сжимала череп.       — То, что сейчас Вы тут и все еще живы, — это ошибка природы. И я хочу ей воспользоваться.       Я вырвала подбородок из ее пальцев, меня называли по разному, но не «ошибкой природы».       — Я не понимаю… — я правда не понимала: ни как я вляпалась в этот хоррор, ни как развязываются узлы на запястьях. — О чем Вы говорите?       — Ребекка забеременела, это не должно было произойти так рано. Но, думаю, она просто не пила лекарства, как всегда считая, что она самая умная.       Я вспоминала записи из дневника, и меня затошнило. А Августа сняла с полки прямоугольную черную коробку, любовно стряхнув с ее пыль.       — От Густава? — задала я вопрос, хоть и знала ответ. Жаль, я не могла найти и убить его. Я бы сделала это. За все то, что он делал с моей матерью. Да и старуха была не лучше.       — Вижу, ты провела время с пользой, — кивнула она. — Жаль, что так сложились обстоятельства.       — Отпустите меня, я никому ничего не скажу, — заговорила я, как героиня плохих фильмов, надеясь, что это сработает. Но Августа не ответила, а достала из коробки блестящий кинжал, и мой лоб покрылся холодным потом.       — Мы долго искали Бекку, целых пять месяцев, но нашли.       Старуха провела длинными желтыми когтями по лезвию, будто гладя металл.       — Зачем она была нужна вам?       — Она должна была молчать о том, как проходило ее лечение. Мы не хотели огласки, — Августа пододвинула стул и села напротив меня. — Ей бы никто не поверил, но мы решили не рисковать.       Вопросов крутилось так много, что я не знала, какой задать, или еще лучше, как спастись. Хоть с каждой секундой надежда гасла. Августа продолжила, смотря, как я немного елозю на стуле. Она понимала, что я хочу выбраться, но это, кажется, ее не беспокоило:       — Ты знаешь, Виктория, что она хотела убить тебя в утробе?       Гнев начал вновь бурлить в венах, замещая страх.       — Да, — выплюнула я ответ, мечтая загнать клинок ей в сердце. Никогда не замечала в себе жестокости, но сейчас она казалась оправданной.       — А знаешь ли ты, Виктория, что у нее получилось?       Если бы я не сидела, привязанной к стулу, то точно упала бы. Нет, это бред, все это не может быть на самом деле.       — Вы бредите!       — Ребекка родила не в срок, на Воздвижение Креста Господня она почувствовала схватки.       — Вы тут все поехавшие, — я дергала руками, словно это могло мне помочь от веревок, но каждое резкое движение все сильнее натягивало мои путы. — Определитесь, убила она меня или нет, — плевалась я ядом в ответ.       Августа улыбнулась, с безразличием смотря на мои потуги в спасении.       — Убила, конечно, — она не переставала улыбаться, словно рассказывая сказку для ребенка. — Бекке удалось освободиться от ремней, которые приковывали ее к кровати. Вы не заметили, Виктория, что записей в дневнике не было после ее возвращения?       Картинки происходящего ярко кружились в сознании, рисуя мою мать, прикованную к кровати по рукам и ногам на протяжении четырех месяцев. И неясно, что все это время делал неизвестный для меня Густав…       — Она вонзила нож для бумаги в живот. Трижды. Желая избавиться от ребенка.       Ужас поднялся по горлу, скапливаясь горечью, готовой вырваться рвотой. Она не могла…       — Плод к сожалению погиб, Вы умерли в ее чреве.       Холод пробежал по коже колющимися мурашками, и я не удержала рвущийся на волю сгусток желчи. Все, что было в моем пустом желудке.       — Ребекку нам удалось спасти, но плод — нет. Мы дали Бекке время, чтобы она подготовилась к естественным родам.       — Вы психи, — выплюнула я остатки желчи на пол.       Но старуха словно и не слушала меня. Медленно поглаживая острие кинжала, которое так и просилось проткнуть ее гнилое естество.       — Плод вышел после трех суток от начала родовой деятельности, двадцать шестого сентября этот мир встретил нежеланное создание, зачатое в пороке.       Я брыкалась, уже используя последние силы, что имелись в теле. Но веревки и не думали поддаваться.       — Но ты закричала, — продолжила Августа, и я замерла, не замечая, как резко она перешла на ты. — Ты издала первый крик, а Бекка — последний вздох.       — Это биологически невозможно, — старалась я найти логику в месте, где ей никто не подчинялся.       — Невозможно, как и жить сотни лет. Конечно, Виктория, это невозможно.       Мутные глаза блеснули опасным светом, а я мысленно была готова искать спасение в открытом окне. И пусть там почти не было места для того, чтобы поставить ногу, но это лучше, чем видеть, как старуха любовно гладит клинок, который точно был предназначен для меня.       — Густав назвал тебя победительницей смерти — Викторией.       Теперь не только фамилия раздражала меня, но и звучание полного имени.       — Почему вы не убили меня? — я не переставала брыкаться, стараясь освободиться.       — Мы не убийцы, Виктория. Мы жили по законам Божиим.       — При этом продавая душу дьяволу, — бросила я в ответ, совершенно не чувствуя в этом месте Бога.       Августа улыбнулась, будто я попала в точку. Но на этот раз она ничего не ответила, а лишь пододвинулась ко мне, убирая выбившиеся на лицо пряди. Пряча их за ухом.       — Я ждала твоего возвращения, так долго… — она ласково погладила меня по щеке, а я старалась отстраниться, но старуха была проворнее. — Ты так похожа на Бекку, и я рада, что ты вернулась домой.       — Это не мой дом! — я услышала скрип старых половиц, кто-то поднимался к нам, и я не знала, кого я встречу там — спасение или погибель.       — Ты прожила с нами несколько лет, пока не приехала служба опеки. Фрэнк забрал тебя у нас. Но ты вернулась.       Я не помнила своего детства, примерно лет до шести. Образы были мутными. Фрэнк знал, куда отправлял меня… он знал, что обратно я не вернусь.       — Сынок, — Августа встала, подходя к двери, — ты долго, мы заждались.       Смотритель, который встречал меня у ворот, переступил порог. И я поняла, что это не спасение за дверью. Это смерть.       — Знакомься, Виктория, это Густав.       Сравнительный анализ мгновенно воспроизвел фотокарточку на фоне церкви. Если Густав постарел, покрылся морщинами и старческими пятнами, то Августа нет.       — Кто вы такие? Что за чертовщина тут происходит! Боже, да вы чертовы психи!       Кожа горела, запястья сжались с такой силой, что слезы выступили на глазах от режущей боли.        — Густаву не много осталось, — Августа ласково погладила старика по плечу. — Нам нужна семья, я не хочу оставаться одна.       Старуха сделала шаг ко мне, приподнимая кинжал, заставляя меня перейти на мольбу вместо обвинений.       — Ты могла выпить чай из небесной розы и очистить свое чрево. Мы не можем принять в семью дитя дьявола, мы не должны привлекать внимание.       Хоть слова и были бредовыми, но я отчетливо поняла, для чего старухе кинжал. Она планировала вырезать из меня ребенка и, судя по горящей пустоте в глазах, прямо сейчас.       — Его отец, конечно, горячий парень, но не дьявол, — я начала отталкиваться ногами, с противным скрипом двигая стул в противоположную сторону от старухи.       — Густав сделает тебе чистое дитя, без дьявольской крови. И защитный купол молитвы спрячет нас от их взора.       Если это розыгрыш, то очень и очень плохой.       — Вы же не убийцы, — пыталась я парировать ее же словами, хоть и понимала, что это как пить морскую воду, спасаясь от жажды.       — Если никто не узнает, ничего и не будет, — Августа вновь коснулась острия кинжала, готовясь уже испробовать его на мне.       Старик, молчавший все это время, быстро обошел меня, удерживая за плечи, чтобы я перестала отталкиваться ногами от пола.       Его руки были ледяными даже через ткань одежды, меня вновь затошнило от его прикосновений, а от картинок того, что он делал с матерью, прошибало страхом до самых костей.       — Держи свою дочь крепче! — с упреком прошипела Августа, я брыкалась, пытаясь оттолкнуть ее ногами, освободиться, но ее хватка на моих коленях была нечеловечески сильной.       Жар, злость, все то, что я чувствовала последнее время, — эти ощущения вернулись. Голова кружилась, но я старалась оставаться в сознании, понимая, что если закрою глаза, остаток своей короткой жизни проведу прикованной к больничной кушетке.       Когда старуха коснулась острием до моего живота, я ощутила новое, обжигающее, пожирающее чувство. Запястья словно загорелись огнем.       Густав отскочил от моей спины, и я почувствовала, что путы рассыпались, позволяя освободиться и оттолкнуть от себя старуху. Но она была сильнее, чем моя рука, и даже не шелохнулась от нажима.       — Ты носишь под сердцем дьявола, — зашипела она, делая шаг ко мне, вынуждая сделать два назад, и это не в сторону двери.       Я растерла запястья, даже не смотря на них, и постаралась оценить ситуацию. Единственное, что крутилось на языке, — это отборный мат.       — Покайся и останься.       Августа призывала меня только лишь для нее понятным действиям, а я проверила ключи от машины в кармане. Если получится сбежать, если я смогу выбраться, Богом клянусь, схожу в церковь.       Я не осталась и не покаялась, а наступила на небольшой стол у открытого окна под вопли за спиной. Мужчина отошел от шока и попытался схватить меня за штанину, но единственное, что получил, — это пинок куда-то в район лица.       Свежий воздух на секунду стал как спасение, но потом нога соскочила с еще влажного парапета, и я не успела даже подумать о том, что падаю. Жизнь не проносится перед глазами, не показываются кадры лучших моментов. Смерть — это конец. Это не продолжение жизни. Там, за чертой, лишь боль от удара о брусчатку и небо, ждущее меня.