Посмертие во лжи

      Я падала вниз, понимая, что лечу навстречу смерти, хотелось кричать, но голос будто пропал, не желая поддаваться страху. В эти короткие мгновения я не думала ни о чем, кроме как о ребенке. Моя жизнь — она была ничем, я умирала и без падения из окна пансиона. Но своим любопытством я погубила две жизни за один полет. Когда брусчатка приблизилась, когда оставалось лишь пара метров до смерти, я закрыла глаза, ожидая одновременно боли и успокоения. Я — умерла. Мы — погибли. Но страх высоты родился, не спрашивая на это разрешения.       Открыла глаза и зажмурилась от яркого света, бьющего прямо в лицо. Через секунду пришло понимание: последнее, что я помню, — это пансион, Августа и как Густав пытается удержать меня и не дать упасть.       Я пошевелила пальцем на левой руке, приподнимая кисть, потом правой. Потом пальцами ног. Тело реагировало на импульсы мозга, я не была парализована и связана, и, кажется, была жива. Когда взгляд привык к яркому освещению, осмотрелась: небольшая комната, оснащенная первым необходимым, простой и, казалось, старинной деревянной мебелью, письменный стол с табуретом, чернильница и перья для письма. Странного вида шкаф, в старых книгах такие называли «горкой». Легкий ветер с улицы играл с прозрачной шторой на окне, а часы, стоящие на прикроватной тумбе, не шевелились, стрелки на круглом циферблате замерли на одной отметке. Они единственные, казалось, были из современного мира.       Все было настоящее на первый взгляд, но слишком неестественное на второй. Будто выдуманное человеком, кто перечитал старинных книг девятнадцатого века. Отсутствие электричества, свечи и керосинки вместо лампочек и люстр.       Не постучавшись, в дверь комнаты вошел мужчина, и я, испугавшись, вскрикнула и быстро отползла по кровати, подтягивая ноги к животу, который по ощущениям слишком округлился.       — Кто вы, черт возьми?! — я одернула свитер, понимая, что он задрался, и выставила правую руку вперед, желая отделить пространство, в которое никто не должен попасть. Горло саднило и пересохло, будто я слишком долго молчала.       Мужчина в дверях явно не ожидал от меня такого и первую секунду выглядел удивленно, но после широко улыбнулся, отчего белая борода приподнялась на щеках. Он блеснул ровными зубами и приподнял поднос выше.       — Это просто цветы, — он взял букет белых цветов в стеклянной мутноватой вазе и поставил на письменный стол, кладя рядом поднос.       — Где я? И кто вы такой? — в левый бок толкнулись сквозь свитер, и я закричала — то ли от страха, то ли от ощущений. Я чувствовала жизнь внутри себя. Жизнь, которую я так хотела сберечь. Не опуская правой руки, продолжая удерживать ее приподнятой, ладонью левой смахнула слезу, которая скатилась по щеке, обжигая кожу пониманием.       — Вики, — мужчина приподнял руки будто сдавался, говоря со мной как с маленькой девочкой.       — Это больница? — я вновь осмотрелась, ища привычные мониторы и кнопки вызова персонала.       — Нет, — незнакомец махнул головой, не приближаясь. Его седые волосы доставали почти до плеч, он может и выглядел немного безумным, но не казался опасным. Голубые глаза сияли, он улыбался, а от уголков глаз расходились морщинки, как на треснувшем льду. — Это все создал я. Кроме часов — их придумала ты.       — Я умерла? — вопрос не казался правильным, в левую ладонь вновь толкнулись, подсказывая ответ. Я не могла умереть: будь я не жива, я бы не чувствовала сейчас его. Я была уверена: это мальчик. Но я могла сойти с ума, пойти по стопам матери и слечь с шизофренией в клинику.       — Ты не сошла с ума, — мужчина ответил на мои мысли, и я снова погладила живот, надеясь вновь почувствовать толчок, который вернул бы мне ощущение реальности происходящего.       — Кто вы? — правую руку я все же опустила, но бдительность не потеряла, будучи готовой сражаться до последнего вздоха за наши жизни.       — Меня зовут Шепфа, — представился мужчина, но его имя мне ничего не дало. — Вы любите называть меня богом…       Я нервно засмеялась, посмотрев на дверь, желая как можно скорее покинуть это место.       — А я Мать Тереза, — бросила, слезая с небольшой кровати, становясь на ноги, на один шаг ближе к двери и свободе. Размеры живота я недооценила, он закрывал мне обзор на пол. Это пугало до чертиков, но можно было объяснить это, скажем, длительной комой.       — Вики, остановись, ты же чувствуешь: я не причиню тебе вреда.       Мужчина со странным именем сделал шаг в мою сторону, а я от него, упираясь спиной в дверь. Я думала, что спиной, но соприкосновение было необычным, будто между телом и стеной просунули подушку. Я быстро обернулась, пытаясь понять причину такого ощущения, и вскрикнула от неожиданности. За моей спиной были белоснежные крылья, я покрутилась вокруг своей оси, но это следовало за мной, не давая рассмотреть, чтобы удостовериться.       — Вики, я все тебе объясню, ты только не нервничай…       И он объяснил, я не сразу поверила, как не сразу стала слушать, но крылья, живот и жизнь внутри меня делали все сказанные слова реальными.       Я умерла, точнее умерла для мира смертных. На Земле меня похоронили, закопав под кривой могильной плитой. Но тут я была жива, в месте, где нет жизни в целом, — я была в чистилище. В том месте, где растворяются убитые души или, как оказалось, в месте, где происходит борьба за второй шанс.       Шепфа попал сюда после того, как добровольно согласился на смерть, не желая идти против единственного друга. Он сказал, что в милосердии — спасение силы бога. И если бы он дал отпор, то сейчас его душа бы растворилась в небытие, не перерождаясь. Он не стал уточнять о перерождении силы, как и не смог объяснить, как я сюда попала. По словам Шепфа, я провела без сознания несколько месяцев, он не считал, не видя в этом нужды. А я лишь судорожно потирала поясницу, стараясь не сорваться на панику. Мне бы очень помогли числа, месяца, а еще лучше недели, чтобы отсчитать ровно сорок. Все то, что было в доме из мебели и вещей, было буквально придуманным, дом подстраивался под желания хозяина. После моего пробуждения кухня стала больше, а мебель в спальне сменилась на современную, заменяя свечи электричеством, а чернильницу — шариковой ручкой.

***

      — Почему я могу выйти, а ты нет? — я стояла на поляне у небольшого домика, любуясь цветами, растущими у крыльца. Эти же цветы росли в доме на окне.       — Я часть этого мира, ты — нет, — Шепфа сделал шаг вперед, готовый спуститься вниз, но сразу вновь появился на верхней ступени. — Это мой личный райский ад, если его можно так назвать. Я могу наблюдать за миром, но не могу воздействовать.       — Что там дальше, за лесом? — я смотрела за поляну, всматриваясь в деревья, фантазируя, кого можно там встретить. Это место больше не пугало меня, хоть к крыльям я так и не привыкла, но к компании старика, который, кажется, читал мои мысли, — да. Свитер на животе растянулся еще сильнее, но это меня не огорчало, дом был полон любых других вещей. Немного пугала неизвестность и то, что Шепфа не отвечал на все мои вопросы. Например, почему ребенок не погиб, если погибла я, как и на тот, как мне выбраться. Почему у меня были крылья, а у него нет? Он говорил, что я тут не навсегда, что мне слишком рано быть здесь, но не давал сроков.       — Я не знаю, может другое чистилище, может спасение или смерть. Пока не сходишь, никогда не узнаешь.       Я улыбнулась, поправляя слишком сильно отросшие волосы, которые так и норовили пощекотать нос.       — Ты похож на Абсолема: все знаешь, но ничего не говоришь. Его не с тебя придумали?       Шепфа не ответил, а я сделала шаг в сторону дома. Уходить казалось небезопасным. Хоть за все время я не встретила никого и ничего живого.       — Ты знаешь, что значит твое имя?       От вопроса я поморщилась, конечно, зная ответ, как и историю его создания для меня. В груди неприятно сжалось от воспоминаний об Августе и Густаве.       — Победа, — коротко ответила, медленно садясь на ступеньки, придерживаясь за поручень — с каждым днем ходить становилось все сложнее. Это радовало и пугало одновременно. Казалось, что время нахождения тут исчисляется отведенным мне сроком, я чувствовала, что не принадлежу этому миру, как знала, что не будет принадлежать и ребенок.       — Не просто победа, ты исцеление мира бессмертных, — я оглянулась, думая о том, что старик сошел с ума. Но он выглядел как обычно, рассматривая даль, которая для него была недоступна.       — Угу, — буркнула себе под нос, поглаживая левый бок. — Я больше похожу на проклятие.       Он усмехнулся, а я улыбнулась. Было в этом месте что-то особенное, чарующее. А Шепфа за последние недели стал мне как безумный дедушка, которого у меня никогда не было. Он был прав: я почувствовала сразу, что он не навредит мне.       — Вики, когда настанет время, тебе придется оставить меня, — голос его звучал грустно, я не нашла в себе сил, чтобы обернуться еще раз. Закатное солнце играло с верхушками деревьев, окрашивая зелень в дорогое вечернее золото. Туман поднимался от теплой влажной земли, покрывая ее густым покрывалом. Тут было красиво, тут было как дома. В чистилище бога.       — Нам некуда идти, — я вновь погладила бок, чувствуя ответные касания изнутри.       — Не вам, Вики, тебе. Тебе придется вернуться.

***

      Пот стекал по моему лицу, в глазах щипало от едкой соли, но на все это было безразлично, когда на меня смотрели глаза — маленькие, настоящие, живые, красные. Глаза ребенка, моего.       Ради этого взгляда я согласилась умереть без лечения, ради этого момента я существовала всю свою жизнь. Казалось, нельзя любить человека, не зная. Но, как оказалось, можно: достаточно лишь просто его родить.       — Он очень похож на отца.       Я подняла взгляд, не сразу понимая, что Шепфа вошел в комнату. Мне стало лишь на крупицу стыдно: сейчас все тут было после настоящего пожара. От части мебели все еще шел дым, но скоро дом восстановит утраченное, вновь возвращая все на свои места. Боль от родов была такой сильной, что я сама, не замечая того, полностью погрузилась в огонь, забирая с собой не только боль, но и мебель. Я отказалась от помощи Шепфа, закрываясь в спальне и справляясь самостоятельно.       — Я видела его лишь однажды, — улыбнулась, смотря, как завиваются белые влажные кудряшки на детской голове.       — Глаза — они точно достались ему по отцовской линии. Но волосы, конечно, твои. Нос, кстати, тоже. Вы обязательно встретитесь вновь: такие души, как ваши, связанны одной историей. Считай, что у вас просто нет выбора, кроме как любить.       Я улыбнулась, не желая сейчас спорить, я точно не была влюблена в того незнакомца из клуба, в этом я себя убеждала очень старательно, оправдывая собственное поведение текилой.       Это было слишком мило, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Шепфа не врал, когда говорил, что мне придется вернуться. На кону стоял весь мир, а не только мое счастье, мы могли отходить от дома вместе с сыном. Я носила его на руках и рассказывала истории, прочитанные раньше в книгах, или придумывала новые. Но каждая моя история отсчитывала мгновения до конца.

***

      — Прошел ровно год, — Шепфа тяжело вздохнул. — Сегодня последний день, когда ты можешь вернуться.       Я не ответила, продолжая всматриваться в ночь за окном. Я не хотела возвращаться, не хотела перерождаться и чего угодно тоже не хотела. Он, словно почувствовав это, продолжил:       — Все умрет, Вики, — мир смертных и бессмертных, отец твоего ребенка, твои школьные знакомые. Необходимо восстановить энергию эфира.       — Я не смогу, — смахнув слезу, повернулась. — Я буду постоянно думать о том, чего лишилась. Я еще тут, но уже скучаю, а он просто спит в соседней комнате.       Я не лгала, все мои мысли крутились вокруг сына с момента его первого крика.       — Тебе придется добровольно отказаться от этих воспоминаний. Только так ты сможешь дойти до конца, — я хотела возмутиться, но Шепфа не дал. — Не переживай, ты будешь помнить все до момента падения. Будешь помнить о беременности, об отце ребенка. Это поможет вам быстрее разобраться в природе вашей связи.       — Но я забуду его…       — Ты вернешься, если захочешь, ты всегда сможешь выбрать исход. Но эфир нужно восстановить: пока он расколот, мир разрушается.       Шепфа подошел и взял меня за руки, сжимая своими сухими ладонями мои.       — Люциферу нужна твоя помощь, миру нужна победа.       Я кивнула, чувствуя, как сердце обливается кровью, как детский плач становится все дальше и дальше. Не давая мне опомниться, передумать или отказаться вовсе, Шепфа дернул мои крылья, я была готова потерять сознание от боли, которая из душевной превратилась еще и в физическую.       — Они не должны видеть цвет твоих настоящих крыльев, прости. Все пройдёт быстро, пара дней и ты встретишься с женщиной, родившей и убившей тебя. Пара дней и все. Люцифер, как и ты, почувствует, он поможет. Не доверяй никому, только ему.       Старик ошибся, давая мне пару дней.

***

      Даже через закрытые веки я понимала, что там — ярко. Что стоит мне приоткрыть глаза, как меня ослепит солнце, причиняя боль. Я чувствовала полностью свое тело, но оно было словно легче, чем я привыкла. Немного неуверенно, не размыкая глаз, я пошевелила пальцем, чувствуя касанием немного влажную траву.       А падала я на брусчатку.       Но сил на то, чтобы посмотреть в глаза свету и страху, — не было.        — Боже, — застонала я, сильнее закрывая глаза, чтобы остановить это нескончаемое оранжевое свечение. Как часто я взывала к Богу, не веря в него? Это было даже смешно.       Ветер щекотал кончик носа растрепанными волосами, и я поморщилась, отгоняя щекотку. Собрав себя в кучку, мечтая оказаться во сне, а не у стен пансиона, я раскрыла веки, готовясь к худшему.       И оно произошло.       Глаза заслезились, и я вновь закрыла их, но боль не прекращалась. Приложив руки к лицу, я постаралась совладать с собой и вновь сделать это — посмотреть.       Вторая попытка была менее болезненной, но более ужасающей. Вокруг меня не было ни стен лечебницы, ни хмурого серого неба. Пространство вокруг утопало в зелени, заставляя морщиться от сочности красок.       — Что за чертовщина? — ветер унес мой вопрос, но ожидаемо не ответил на него.       Медленно, словно руки и ноги мне не принадлежали, я поднялась в начале на локтях, а потом села на согнутые ноги. На мне были привычные джинсы, все тот же свитер, хоть вещи и выглядели более старыми по ощущению. Свитер более растянутый, а джинсы совсем потерты.

***

      Я очнулась на холодном каменном полу, все тело болело, словно были переломаны все кости, а из глаз, не переставая, стекали слезы. Я вспомнила все… чистилище, бога, дом, окруженный альстромериями, я вспомнила сына. Меня будто топило в шторме собственной боли, разбивая об острые скалы волнами из горечи и слез. Я добровольно позволила себе забыть его, чтобы спасти этот гребаный мир от разрушения и погибели. Шепфа рассказал мне все: и про мою мать, и про силу, разделенную на два сосуда. Мы не могли существовать вместе, так как сила одной была продолжением другой. Бог отправил меня убить бога. Восстановить эфир и вернуть стабильность миру…       Я пошевелила рукой и услышала, как зазвенели кандалы, удерживающие меня. Последнее, что я помнила, — это Мисселину и ее «спи».       Я дернула рукой, пытаясь освободиться. Глаза не привыкли к темноте, и я дернула еще раз, слыша металлический лязг.       — Не трать силы, — тьма заговорила, и я напряглась, готовясь к худшему. Говоривший закашлялся сухим кашлем умирающего. Наверное, если бы он хотел причинить мне вред, не стал бы дожидаться моего пробуждения.       — Кто ты?       — Фенцио, — я напряглась от услышанного, понимая, что это имя отца Дино. — Это не простой металл, он блокирует силу, тут ты как смертная.       Быть смертной мне было не привыкать. Глаза постепенно начали свыкаться с тьмой, и я смогла различить силуэт мужчины, который сидел, прислонившись к металлическим прутьям. Мы сидели в большой клетке, как загнанные звери.       — Где мы? — я вновь осмотрелась, ища источники естественного света, но за пределами клетки была неразборчивая тьма.       — Думаю, под Эдемом, но я уже не уверен. Последними, что я видел до этого места, были райский сад и Ребекка.       От имени матери затошнило, я вспомнила, что согласилась на подмену из-за Люцифера и его безопасности. Оглянувшись, я поискала его, возможно он так же, как и я ранее, без сознания. Но была лишь я и Фенцио, который говорил так, будто тратил на слова последние силы.       Как, будучи закованной, мне убить ее? Как забрать и восстановить эфир? Я ударила кулаком по полу, а после зашипела от боли, костяшки пальцев начало жечь, и я попробовала проигнорировать это чувство и призвать огонь. Но ничего не выходило.       — Ну здравствуй, дочка.       Голос раздался из тьмы, а после пространство вокруг заискрило горящими факелами. Освещая место и мою клетку. Рядом с прутьями стояла Ребекка, только ее крылья сейчас были как мои, а к груди она прислоняла обугленную до кости руку.       Единственное, что я почувствовала, — это удовольствие от того, что ей причинили боль, и сожаление, что это сделала не я.