we'll never get free

Серхио начинает замечать, как Фонойоса меняется. И ему это совсем не нравится, ведь он знает, что обычно за этим следует. Все его пять браков начинались с этого; с нерационального чувства привязанности и любви, которое всегда приводит к необратимым последствиям и желанием перевернуть свою и чужую жизнь с ног на голову. У этого нет логики и, к великому несчастью, этого нельзя остановить, сконтролировать или предугадать. А Профессор так любит все предугадывать и планировать. Но вот, что больше всего Маркину в этом удручает: его план начинает рушиться с самого начала, даже не успев начаться. И Андреса вряд ли возможно отговорить. — Если что-то пойдёт не так, пообещай мне, что сбежишь. Пообещай, что не дашь себя поймать. Профессор знает, к чему Берлин это говорит; он знает, о чем он думает в этот момент. Всем кажется, что вот он, Фонойоса — закрытая книга с очень неоднозначной обложкой. Утонченность, страсть, загадка, угроза, чувствующаяся при одном пересечении взглядов. Но для Серхио он до смешного предсказуем и, наверное, Маркина был бы рад, будь это не так и его предположения оказались простой надумкой и беспочвенными предположениями, как пытается выставить и высмеять их брат. — Ты влюбился, не правда ли? — Профессор спрашивает в лоб. Ему не до деликатностей и игр «вокруг да около», которые так сильно любит Андрес. — Брат… дорогой, милый, несмышленный братишка, ты серьезно думаешь, что я могу позволить себе такое счастье после стольких лет горечи и разочарования? Фонойоса юлит. И Серхио понимает это с самого начала, потому что не любит, когда Берлин начинает оттачивать свои навыки манипуляций и красноречивости на нем. Детства хватило. — Да, именно так я и думаю. Андрес усмехается, чуть отстраняясь от стола, за которым они сидят. — А ещё я думаю, что это совершенно неуместно и не по плану. Мужчина неспешно поднимается со своего места и проходит к Маркине. — Ты нарушаешь главное правило всего ограбления и тем самым ставишь под угрозу всех и всё. — игнорирует его действия Профессор. — Очень жаль, что ты обвиняешь меня в том, чего напрочь не понимаешь. Серхио вздрагивает, поднимая наконец на Фонойоса взгляд. Эти слова неприятно режут по ушам и отдают куда-то ниже, вглубь и самое нутро. Андрес делает это специально, Маркина почти уверен, и будто бы в подтверждении его домыслов брат слабо улыбается. — Ничто мне не позволит испортить этот план, Серхио. Ничто и ни за что; даже не сомневайся. Ведь я дал не только тебе, но и самому себе слово. Он разворачивается и уходит прочь, оставляя брата в полном одиночестве. Только когда весь воображаемый план спустя несколько месяцев подготовки становится реальностью, Рио наконец понимает, о чем ему говорил в самом начале Берлин. Это не игра и не чья-то постанова, здесь нет кнопки паузы и выбора уровня сложности, уже нельзя просто дать заднюю и сдаться, потому что на кону стоит все. И его собственная жизнь и судьба в том числе. Но самое ужасное, что Фонойоса — его единственная опора, — вдруг меняется. Он становится тем самым Берлином, которого Анибаль впервые увидел в их штаб-квартире; узнал за общим столом; такой величественный и самодостаточный, идущий особняком ото всех остальных. Сам себе на уме. Командир-одиночка, сделающий и пожертвующий всем ради достижения своих целей. Кортес неосознанно жмётся к нему поближе в любых стрессовых ситуациях (Рио сам сейчас — сплошной оголенный нерв), но встречает холодную, разделяющую их, бетонную стену. И это удручает его настолько, что перед ним встает выбор: замкнуться в себе, спрятавшись в собственную скорлупу, подобно Андресу, или, напротив, выпустить все это из себя, вспылить и попытаться обратить внимание Берлина на себя хоть как-то, ненадолго, самую малость. Рио замыкается. Он же не ребёнок, чтобы устраивать скандалы и сцены, правда? Хотя иногда так отчаянно хочется. Лучшее, что может сделать Фонойоса — притвориться, будто этого не замечает. Будто ему нет до этого никакого дела; хотя, наверное, немножечко все-таки есть. Андрес грубо хватает Анибаля под руку и волочит за собой через длинные, пустые коридоры, когда тот пытается в очередной раз огрызаться в ответ у всех на глазах. Ставит его авторитет под сомнение. Пытается показать свою обиду брошенного на обочине щеночка, скаля зубы, хотя в глубине души хочет лишь одного — чтобы хозяин вернулся и подобрал его обратно. Только вот Берлин знает, что тот не способен на что-то большее, чем звонкий лай и неуверенное рычание исподтишка — не со злости, а с испугу. Он видит Кортеса насквозь. — Что это было? — Фонойоса разворачивает Рио к себе лицом, сурово глядя на того сверху вниз, будто специально акцентируя внимание на эту разницу в росте. Какая мелочность. — Ты о чем? — обычно податливый и послушный, сейчас парень выдёргивает руку из чужой хватки и делает шаг в сторону, держа с ним демонстративную дистанцию. Берлин ухмыляется, скрещивая руки на груди и склоняя голову чуть набок. Знакомый взгляд чуть прищуренных глаз заставляет Кортеса поёжиться — он уже привык, что взгляд этот устремлён больше не на него, а куда-то в сторону; намеренно его избегающий, цепляющийся за каких-то симпатичных заложниц. — Это, типа… игра какая-то? Или стадия отношений? Тебе там нужно пройти через отрицание, смирение, принятие и все такое? Или я не понимаю, что происходит, почему ты так себя ведёшь и что ты от меня хочешь. Андрес шумно вздыхает, отводя наконец взгляд и непринужденно разминая шею. Адское спокойствие и хладнокровие — или сосредоточенность? равнодушие? полное безучастие? что с ним, черт побери, не так? — Так и скажи, что наигрался. Хватит ходить вокруг да около. Мне это надоело. Надоело угадывать ход твоих мыслей. — У нас с самого начала не могло ничего быть, Рио. — эти слова обрывают у Анибаля внутри все. Все, чего он ожидал, чего хотел услышать в ответ, на что надеялся — все это исчезло, растворилось, ускользнуло из его рук в одно мгновение. Берлин молча поворачивается к Кортесу спиной и собирается уйти куда-то вглубь здания и юлящих коридоров, будто это все, что он хотел ему сказать; будто разговор окончен. — Но… — выдавливает из себя Анибаль так жалобно, что напоминает Андресу мыльные оперы и дешевые мелодрамы. — Зачем… зачем все это было? Фонойоса оборачивается на него через плечо и улыбается, словно бы издевательски. — Скажи теперь мне ты: стоит ли за любовь бороться? Стоит ли в неё верить? — бросает он и, не дожидаясь ответа, уходит. «Стоит», — думает Рио уже несколько дней спустя. Стоит, конечно. Это трудно, иногда больно, может аукнуться, но попытаться стоит всегда. В нем все ещё бурлит надежда и детская восторженность, жажда жизни и любви, невыводимая из организма даже при первой неудаче. Стоит — и верить стоит, и бороться стоит. Только взаперти, в ловушке, с полицией на хвосте, с заложниками, пытающимися сбежать, поблизости, с ещё не подготовленной к такому стрессу психикой и сдающими нервами делать это все сложнее и сложнее. И потихоньку, не по дням, а по часам, Кортес начинает угасать. Обычно Берлину никогда не жаль. Он не видит смысла зацикливаться на том, о чем можно жалеть — так и вся жизнь пройдёт в сомнениях и разочарованиях. А их ему с лихвой уже хватило. Хотелось бы последние месяцы насладиться настоящим, — будущего все равно уже не видать. Вариантов не так много. Но… Фонойоса смотрит на поникшего Анибаля — и ему хочется почувствовать что-то типа жалости или сочувствия. Хочется как Денвер, ухаживающий за раненной заложницей из чувства вины, или как Найроби, бросающаяся каждому на помощь с поддержкой и своей развитой эмпатией. Хочется, как брат, бояться и беспокоиться; даже если того не показывать, даже если продолжать быть сукой, ему хочется, наконец, почувствовать хоть что-то, хоть чуть-чуть, в самом деле, а не искусственно. Но он не чувствует. Его сердце не содрогается при взгляде на побитого жизнью парня; ему не становится стыдно от своих слов, действий или приказов; его не мучает чувство вины за то, что ранил и разбил; ему совсем не жаль, когда он понимает, что все, что у Кортеса осталось — клиническая депрессия (причём, появившаяся, вероятно, ещё до всей этой заварушки с монетным двором) и разбитое сердце в свои 20 с небольшим. Или без небольшого? Какая к черту разница. Берлин пуст. Совершенно пуст. И ему нечем эту пустоту заполнить. Рано или поздно это должно было случиться; рано или поздно у Рио должны были сдать нервы. Панические атаки — такая глупая вещь, когда дела хуже некуда. Панические атаки в целом глупая вещь; замереть на месте и задыхаться, будто тонешь во всех эмоциях разом, когда надо бы действовать или хотя бы бежать прочь — самая бесполезная защитная реакция, которую только можно себе представить. Так думает Берлин. У него никогда не было панических атак. Впрочем, как и чего-либо отдаленно похожего на панику или тревожность за всю свою жизнь. Кортес не такой. Он не всегда показывает, но чаще не выдерживает — и беспокоится обо всем, чем только можно. Его голова гудит от бесконечных тревог и надумок, как в замкнутом хороводе, будто он попал в спираль и ей нет ни конца, ни края, а от движения по сплошной прямой начинает укачивать и тошнит. Он ненавидит неопределенность — и у него болит в районе солнечного сплетения так, что хочется плакать и звать, словно маленький мальчик, на помощь маму, которая вместе с отцом отказалась от него на обозрении у всей Испании. Хочется вернуться в прошлое и отказаться от всего этого — от хакерства, от Профессора, от плана, от ограбления, от знакомства с Фонойоса. Кстати, он так и не знает, как его зовут. «Может, мне и жить осталось пару минут, — думает Анибаль. — Я так не хочу умирать, тем более здесь и сейчас…». Парень нервно сглатывает, подтягивает колени поближе к себе и жмётся в угол, прикрывая глаза. Как там говорила Найроби? Надо просто контролировать дыхание? Тогда почему оно так сбито и не поддаётся этому гребанному контролю? — Черт! — Рио раскрывает глаза и шарахается в сторону, грубо встречаясь плечом со стеной, когда кто-то до него докасается. — Тш-ш. Это всего лишь я. — Кортес поворачивает голову и натыкается взглядом на склонившегося над ним Берлина. Его вкладчивый, спокойный голос заставляет чуть расслабиться против воли самого парня. Ну, здравомыслием здесь и не пахнет с самого начала, верно? — Т-так с-себе успокоение. — язвит Рио, но они оба знают — Анибалю не хотелось бы видеть на его месте ни Токио, ни Денвера, ни Москву, ни Найроби, ни кого-либо еще. Как забавно, что ему хочется видеть в этот момент рядом с собой психопата, полностью лишённого чувства эмпатии. — Знаешь, что надо делать? — игнорируя его слова, спрашивает Андрес. Рио качает головой, и тогда Фонойоса берет его ладони в свои, начиная успокаивающе оглаживать большим пальцем кисть чужой руки. Кортес шумно выдыхает. — Сосредоточься на своих ощущениях. Держи меня за руки покрепче, закрой глаза и думай о… Анибаль не может думать ни о чем другом, кроме как о своих руках в его и самом Берлине. И, в общем-то, это уже неплохо: помогает отвлечься от мыслей о смерти и паники. — Где бы ты хотел провести свой первый отпуск после ограбления? — Свой первый отпуск? — переспрашивает Рио. — Ну, конечно. Ты же не хочешь облениться настолько, чтобы после своего первого удачного ограбления покончить со всем и уйти в вечный отпуск? — Фонойоса больше не грубит и не юлит; он снова говорит, как тот, кого Кортес знает по ночным посиделкам в спальне, редким прогулкам вдвоём и вдумчивыми разговорами за бокалом хорошего красного вина. — Я надеялся, мы с тобой ещё продолжим мое дело с налетами на ювелирки. Теперь уже по всему свету, да? К чему останавливаться на достигнутом? Испания уже порядком надоедает… Анибаль сжимает чужие ладони крепче и открывает глаза; смотрит на Андреса в полном недоумении. Но на лице того ни тени привычной улыбки или усмешки. — Ты издеваешься, да? — совсем тихо шепчет Рио. Процарапав его кожу на запястьях, парень расслабляет хватку и хочет было убрать их куда подальше, — спрятаться от Фонойоса и всего мира заодно. Но Берлин не даёт этого сделать. — Я говорил, что у нас не может ничего быть здесь — в монетном дворе, во время ограбления. Таковы правила; таков план. Но я не говорил ничего о том, что будет после. Кортес заметно напрягается; он уже перестал что-либо понимать и во что-либо верить, когда дело касалось Андреса. — Откуда мне знать, когда ты снова врешь и играешь, а когда — говоришь правду? — Это хороший вопрос, Рио, но есть одна загвоздка… — Берлин склоняется к нему поближе, едва не утыкаясь кончиком своего носа в его. — Жизнь слишком переменчива, как и люди, чтобы знать хоть что-то наверняка. Скажи, что тебе не нравятся эти американские горки. — Мне не… — Фонойоса не даёт Анибалю договорить; приставляя указательный палец к его губам, шикает, а после опускает руки ниже, оглаживая чужие плечи. — Прежде, чем ты ответишь, позволить тебе сказать… ты наверняка помнишь тот разговор чрезвычайно отчетливо. О том, что не каждый является тем, кем кажется поначалу. Я, Рио, могу казаться тебе каким угодно, но мало кому удаётся узнать меня настоящего. Как думаешь, получилось ли это сделать у тебя? На Кортеса устремлен немигающий взгляд чёрных, гипнотизирующих глаз. — Я думаю, да. — честно отвечает Рио. И Берлину чертовски нравится его честность. — И тебе не понравился этот «я»? — Понятия не имею, о каком из этих всех «я» ты сейчас говоришь. — парень пытается отстраниться, но прижат с одной стороны стеной, а с другой — Андресом, и не в силах этого исправить. — Разве бывает, — Фонойоса чуть налегает, мешая Рио двинуться, — одно без другого? Кортес чуть хмурится, облокачиваясь о стену позади — единственный способ увеличить дистанцию между ними. — Я сейчас задохнусь. — говорит он, а Берлин смеется в ответ. — Хватит с тебя на сегодня панических атак. — мужчина наконец отступает, освобождая Анибаля и резво поднимаясь на ноги. Рио ничего не говорит ему в ответ и даже не замечает, как остаётся в комнате абсолютно один, — ровно как и до его прихода. Но понимает, что дело не в том, нравятся ему эти «американские горки» или нет; проблема в том, что он не может с них слезть. Так и катается кругами, пока Андрес развлекается. Этот неприятный местами разговор прилипает к нему изнутри, как паразит — и не дает полноценно дышать. Преследует его неоднозначными взглядами и фразами во время обходов и общих собраний в кабинете. Выводит из себя намеренным игнорированием и напускным равнодушием на виду у всех. Кортес окончательно запутался и почти уверен, что Фонойоса и сам не знает, что всем этим хочет сказать, иначе как можно так умело обыгрывать его из раза в раз и думать наперед — не понимает. Даже Профессор не такой продуманный и дотошный. Но, когда тот говорит уходить всем остальным и что он задержит полицию, Рио вдруг понимает: Берлин, может, и любит играть, но он каждый раз импровизирует. У него ничего не запланировано. И он и вправду сам не знает, чего на самом деле хочет и к чему стремится. Распробовать жизнь на вкус, успеть всего хоть по чуть-чуть, научиться что-то чувствовать, а не притворяться, что чувствует. Берлин, кажется, просто всю жизнь ищет себя и свое место. И никак не может найти. Кортесу отчаянно хочется помочь ему в этом, но он понимает: это бесполезно. Это чертов синдром спасателя и глупая влюбленность, не более. А сам Андрес и не хочет, чтоб его спасали; он всеми силами пытается захлебнуться и потонуть. У Анибаля давно нет шансов. Но почему-то так не хочется отпускать его; так не хочется, чтобы жизнь его оборвалась так нелепо. Какие там смертельные болезни и оставшиеся полгода, если всегда есть шанс выжить и приспособиться? куча денег — и тебе открыты все пути. Исполнены все мечты. Вылечены все болезни. Нет, Фонойоса другой; он пытается, как во всех этих красивых историях, как в искусстве, как талантливый творец, как сам себе легенда и сам себе кумир — загореться так ярко, чтобы быстрее сгореть. Вспыхнуть, а после в мгновение угаснуть. Запомниться всем и одновременно ничем; иначе было бы не так интересно. — Ты же этого не сделаешь, правда? Берлин не отвечает. — Ты же не такой. Ты эгоист, а не командный игрок. Фонойоса отводит взгляд, усмехаясь. — Ты не сдашься так просто. Есть же какой-то запасной план, да? Все же давно продумано до мелочей, ты просто не хочешь этого говорить остальным. Мужчина неоднозначно качает головой. Это молчание давит Рио на уши; заставляет внутри что-то болезненно сжаться. — Скажи мне. — в отчаянии просит Кортес. — Скажи мне, пожалуйста… — Наверное, каждому в глубине души хочется быть важным и чего-то стоить. Хочется быть героем. Правда, Райо? Анибаль нервно сглатывает, но это не помогает: горький ком встает у него поперёк горла. — Не такой ценой. — Тогда какой из меня герой? — Берлин ухмыляется, как ни в чем ни бывало. Будто это не их последний разговор. Вот он — во всей своей красе: прощаться, когда ещё предстоит встретиться и быть вместе, и делать вид, что их ждёт ещё многое впереди — когда у них больше не будет шансов ни поговорить, ни увидеться. По крайней мере, живыми. Рио хочется верить, что это ещё не все. Что Андрес сбежит; есть какой-то запасной план; он инсценирует свою смерть; его поймают и посадят — что угодно, только не такая близкая смерть. Только не здесь и не сейчас. Теперь уже не важны никакие игры, американские горки и гребанное тяни-толкай. Важен только он — старающийся не смотреть прямо в глаза, продолжающий улыбаться, пытающийся уверить в то, во что не верит сам. Прощающийся, пытаясь не прощаться. Как же он любит все это двоемыслие. — Знаешь, Рио. — говорит он напоследок. — Ты мог бы быть тем, ради кого я бы рискнул ещё раз. Кортес будет хранить эти слова похороненными где-то глубоко внутри себя; на самом дне своего сердца. Он будет жалеть о том, что не сказал ничего в ответ, и о том, что не остановил или не пошёл следом. Что позволил себя увести — так легко и быстро. Он запомнит его не таким — в красном комбинезоне, с трясущимися руками и больно режущей улыбкой; он запомнит его галантным, уверенным, хладнокровно-спокойным, в деловом костюме, с бокалом красного вина в руке и разговорами о своих мечтах. И уже будет неважно, были они искусственны или настоящими. В этом не будет смысла. Как и в их не очень-то красивой истории.