Жажда жажды

Каждое утро начинается одинаково. Пока Фёдор расчёсывает волосы и надевает медицинский халат, он также прикладывает усилия, чтобы заглушить крик в своей голове. За долгие двадцать лет ему удалось научиться заглушать его, но избавиться совсем — нет. Этот громкий голос, наверно, навсегда в нём. Стал его частью. Прикрывая глаза, Достоевский снова проваливается в своё детство и видит. Ему шесть лет, с ним мальчик его возраста, весёлый и громкий, они соседи и часто играют вместе. Коля делится с ним играми, и учит лазить по деревьям. Сегодня как раз такой день, Фёдор впервые забрался так высоко, ему немного страшно, но он не показывает, только по скованным движениям его друг догадывается, что тот напряжён. — Дос-кун, хватит трусить! — Гоголь смеётся над ним и одним прыжком опускается вниз с высоты, кажется, трёх метров. Федя планирует преодолевать это расстояние постепенно и в течение минут, наверное, десяти. И вот оно опять. Головокружение. Слащавый и скользкий голос: «Привет, малыш! Любишь сладости? Хочешь покататься на машине? Не хочешь? А придётся». И крик, вопль и прижимающаяся ладонь к окну уезжающей машины. Достоевский просидел на дереве ещё сутки, пока родители и полиция не нашли его. И началось: допросы, психотерапия, помощь в опознании, был ли шанс у шестилетнего ребёнка перенести это без последствий? Худшим в этой истории стало то, что преступника не приговорили ни к смертной казни, ни к пожизненному, ни хотя бы к долгому заключению под стражу. Его не посадили вообще. Потому что его признали неадекватным, поместили в психиатрическую лечебницу, мало чем отличающуюся от отеля. Фёдор считал это несправедливостью в детстве, считает это таковым и сейчас. Зато это дало ему цель. Дало призвание. Достоевский имеет совсем небольшое количество страстей и одержимостей. Но его идея сделать мир лучше движет его вперёд. Он ненавидит психически больных. Они непредсказуемы для общества, трудно контролируемы и опасны. Фёдор хочет избавить мир от них. И он идёт двумя путями. Одни вылечиваются, другие… Что же, другие «к сожалению, оказываются устойчивы к лечению, и зачастую не выдерживают гнетущего давления мира». Фёдор Достоевский — самый известный психиатр в мировой практике. Вопреки впечатляющей биографии и относительно молодому возрасту, он не обучает студентов, не пишет книг и не даёт интервью. Всё своё время он тратит на лечение. Или «доведение до конца», как он сам это называет. Первые годы его называли монстром, направления на самые жёсткие терапии: гормоны, электрошок, экспериментальная медицина. Он не брезговал прослыть сумасшедшим садистом, но ещё до тридцати лет произошло его признание в научном сообществе. Более восьмидесяти процентов пациентов Достоевского возвращались к нормальной жизни. Ну так считал он сам. Его пациенты — почти никогда. Они просто больше всего на свете начинали бояться опять сойти с ума, потому что их бы снова ждала встреча с демоном.

***

Утро Мори Огая тоже не отличается приятными эмоциями. Пусть и не ежедневно, но уже почти еженедельно это происходит. Его лучший сотрудник, его правая рука снова не явился на ночное задание. Не предупредил о прогуле, не предложил альтернативный план действий. И когда босс мафии в очередной раз спрашивает: «Что случилось на этот раз?», Дазай отвечает, что не знает, что сказать. Он вообще-то надеялся, что к этому моменту говорить уже не сможет. Как и дышать. Это начинает создавать всё больше проблем. Осаму почти что гениален, превосходный стратег несмотря на юный возраст не раз выручал организацию из почти что патовых ситуаций. Но каждый раз, когда Мори пытался начать полагаться на него, он отмачивал какой-то финт. Дазай совсем не хотел жить, и никто не знал, как можно это исправить. Да и непонятно, нужно ли. Отсутствие интереса к окружающему делало его отличным исполнителем для не совсем легального бизнеса. Осаму никогда не нужно было объяснять о балансе добра и зла, рассказывать, что в некоторых случаях жестокость необходима. Он от рождения прекрасно справлялся с вещами, которые вызывали тошноту даже у тех мафиози, чьи семьи поколениями работали на порт. Но это же делало Дазая незаинтересованным и в своей жизни. За время их сотрудничества, Мори и его подчинённые умудрялись вылавливать самоубийцу из реки, откачивать от передозировок, снимать с петли и собирать его поломанные кости после прыжков из окон. Сегодня ночью Осаму должен был помешать переговорам недружественных группировок, вместо чего он провел спа-процедуру по отмоканию в ванной полной собственной крови. Кто знает, что было бы приди Накахара на несколько минут позже. Если эти закидоны Дазая раздражают, то не они стали тем, что сегодня довело лидера организации до точки кипения. Большинство вещей, вопреки всеобщему мнению, Мори пытается устраивать дружелюбно и даже законопослушно, так узнав о работе выдающегося психиатра, записать к нему Осаму стало самым быстрым и очевидным решением. И именно этот врач довёл Огая до таблетки от мигрени. — Что значит не принимает? — Мори не кричит, но раздражение сквозит в его интонации, когда Хироцу докладывает об отказе Достоевского. — Нам даже не удалось связаться с ним. Секретарь сказала, у него запись на полгода вперёд. Думаю, мы могли бы встать в очередь… Мори чуть поднимает брови, демонстрируя, что «думать» Хироцу уже поздно. С тяжёлым выдохом лидер организации покидает свой кабинет.

***

За свою практику Фёдор видел такое количество припадков, что когда слышит за стенами крики и шум, он не суетится и не паникует. Подъём с кресла, четыре шага до шкафа, шприц на три куба, раствор нейролептика, спрятать оружие в карман, открыть дверь. Все движения заучены до автомата. Вопреки ожиданиям доктора, возня была не от пациентов, а от почти рыдающей девушки на ресепшене. Растёкшаяся тушь, дрожащие руки. — Простите, Фёдор, он вообще не слушает. И Достоевский сосредотачивает взгляд на высоком мужчине напротив стойки секретаря. Он аккуратно одет, спокойно и прямо стоит, смотрит прямо в глаза. Пальцы в кармане врача расслабленно отпускают приготовленное оружие. — Что вам нужно? — психиатр занят, но этот человек вызывает неподдельный интерес, он немного располагает, и ясно чем. Они похожи. И оба замечают это сходство, тратя лишние секунды на небольшое разглядывание друг друга. Если Фёдор видит только похожие цвета глаз и волос, то Мори видит перед собой молодую версию себя в белом халате. Огай тоже был врачом когда-то, но в другой специальности. — Добрый день, коллега. Хотел попросить вас об услуге, — Мори мягко улыбается и говорит так вежливо, что можно и не догадаться, как обычно он проводит свои дни. Однако нельзя быть лидером крупнейшей преступной организации в городе и оставаться не узнанным. — Я не сотрудничаю с бандитами. Лицо Огая меняется за долю мгновения, не остаётся и следа от добродушной и простой улыбки, на её месте появляется куда более привычный жестокий оскал. — То есть вы меня узнали? А я думал ваш пристальный взгляд был от того, что мы немного похожи, или, может даже, я вам оказался симпатичен, — мужчина и не думает разворачиваться и уходить. Словно отказ и не прозвучал. И, знаете, есть ощущение, что как бы от него не попытались избавиться, не выйдет. — Нарциссизм мне не присущ, так что увы, — Фёдор немного пожимает плечами и возвращается в свой кабинет, считая разговор законченным. Трудности начинаются, когда дверь за ним почему-то не закрывается. Ах да, в ней стоит Мори. — Инстинкт самосохранения вам тоже чужд, доктор? — оскал не исчезает, как и пристальный взгляд. — Мы оба занятые люди, давайте не будем тратить время впустую. Фёдор прикидывает, что если сейчас вырубит его нейролептиком и вызовет полицию, то это займёт гипотетически больше времени, чем разговор. И с недовольным видом он кивает. Огай радуется, ему нравится в этом молодом человеке уже многое. Если он пришёл сюда с целью подлатать протекающую крышу Осаму, то сейчас он думает, что может получить к себе в команду очень интересного сотрудника. Умного, рассудительного, и, чего греха таить, симпатичного. Самому Мори нарциссизм ещё как присущ, поэтому молодая версия себя вызывает странное желание прикоснуться. — У меня десять минут до созвона с психиатрической больницей в Париже. И я не планирую отказывать себе в обеде, — Достоевский указывает ладонью на стул напротив своего рабочего стола. Мори испытывает к нему всё больше симпатии с каждой секундой. Врач не достаёт какой-нибудь смятый бутерброд из кармана, что вполне ожидалось бы, учитывая заявленное время. Длинные и изящные пальцы бережно извлекают из холодильника для лекарств блюдо с металлической крышкой, под которой оказался салат с морепродуктами. Огай безошибочно разглядел в чужом обеде краба, которого так любит Дазай. Что же, видимо, это хороший знак. — Меня устраивает. Как раз выслушаете и кивнёте в конце, — самоуверенность Мори раздражает, но высказывать это — тоже трата времени. Фёдор лишь слегка закатывает глаза и ухмыляется, чуть ведя бровями, говоря этими движениями беззвучное «ну-ну». — Моему сотруднику нужна высококвалифицированная помощь. Он достаточно хладнокровен ко всему окружающему, и меня это полностью устраивает. Но мне нужно, чтобы он перестал пытаться покончить с собой чуть ли не каждую неделю. Креветка замирает в горле психиатра. Кейс его любимый. Можно избавить человечество от ещё одного непредсказуемого элемента общества. Тем более такого, который сам отчаянно рвётся прочь. — На мой взгляд, судя по вашей практике, помощь с этим вопросом не займёт у вас больше месяца, что меня устраивает. И мы согласны на госпитализацию, если это необходимо, — Мори продолжает так, как будто отказа в принципе не может существовать, и Фёдора это немного веселит. Он разрывается между удовольствиями обломать самоуверенного гостя и избавить мир от очередного несовершенства. Но только одно из этих удовольствий является его призванием. Тем не менее Достоевский привык получать из любой ситуации максимум, и поэтому сейчас более чем уместно звучит: — А что я получу? — поразительно четко произносит Фёдор, буквально через миг возвращаясь к морепродуктам. Огай подбирает подходящую формулировку, потому что чувствует, что тут не время бравады в стиле «всё, что угодно». Вдруг этот врач окажется похожим на него больше чем только внешне? — Зависит от того, чего вы хотите, доктор, — оскал снова превращается в улыбку. — Готов поспорить, наше сотрудничество может быть крайне полезно нам обоим. В конце концов, не все медикаменты можно достать привычным путём. Мы могли бы помочь в этом направлении, — Мори чуть ли не вибрирует от наслаждения. Перспектива работы с молодым и симпатичным учёным, с не пытающимся умереть каждую секунду Дазаем, с медициной... всё это его будоражит, и он не отдаёт себе отчёт, как прерывает психиатра от трапезы, опуская свою белую перчатку на чужую ладонь, мешая поднять вилку. — Также я сочту за честь, если вы позволите мне показать вам, где подают лучшие морепродукты в этом городе. До звонка во Францию осталось три минуты. Фёдор сбрасывает чужую руку и возвращается к накалыванию оставшихся в блюде мидий, медленно подводя итог: — Десять миллионов йен, приводите вашего пациента сюда в следующий понедельник, только тогда я скажу вам, сколько времени готов на него потратить. И, — Достоевский делает паузу для последней вилки салата. — И я ничего вам не гарантирую, вы же знаете, в нашем деле это невозможно, — оскал. Они смотрят друг на друга с абсолютно одинаковыми усмешками. Каждый уверенный в своем успехе. Мори улыбается чуть шире и встаёт, протягивая руку. Рукопожатие Фёдора жеманное и немного брезгливое, совсем не крепкое. Последнее, что он добавляет, прежде чем лидер портовой мафии покинет его кабинет это: — Поужинать я могу в этот четверг после восьми.