До смерти

      «Эйдан»              Ее тело висело в петле на шведской стенке, что установили для Вилли, потому что у него были проблемы со спиной. Шея была сломана, а потому ее голова застыла в какой-то ужасной, неестественной позе. А меня обуял такой страх, когда я увидел свою мать мертвой, что еще несколько минут к ряду я не мог сдвинуться с места и сказать хоть что-нибудь. Я просто таращился на то, как покачивались ее ноги, как вяло висели ее руки, как сквозняк развевал подол ее пижамы и поверить не мог, что всё это происходит взаправду.       Так ведь не бывает, да?       — Мама? — я шепчу без надежды на ответ, даже не знаю, почему. Я всё еще не хочу верить, что это конец, я прикасаюсь к ее ледяным пальцам и задираю свою голову вверх, — не оставляй меня, мам… пожалуйста.       В ее комнате всё еще пахнет шалфеем и корицей. Мамин запах. Я втягиваю его носом, пытаясь навсегда запечатлеть в своей памяти. Ветер обдувает мое заплаканное лицо, а в этой комнате всё лежит так же, как и тогда, когда она была жива. Кажется, будто я закрою глаза и всё закончится. Я с силой зажмуриваюсь, открываю, но ничего не меняется. Ее синюшно-бледное лицо по-прежнему смотрит в пустоту, скрюченные ступни покачиваются над полом, а моё сердце колотится от страха. Голоса моих сестер за спиной становятся громче, громкие, быстрые шаги, звуки телефонных клавиш, рыдающая Санни, вокруг всё словно продолжает жить в то время, как внутри меня всё замерло.       — Прекрати здесь стоять! Ее нужно снять, Эйдан! — отец отталкивает меня в сторону, а сам лезет на стенку со строительным ножом в зубах. Ронни помогает ему приподнять тело мамы, а всё, что мне хочется, это рыдать без умолку, пока не посажу себе голос.       — Что уставился, Эйдан!? Помоги мне! — Ронни кричит мне, машет рукой, а мои уши словно заложило, он повторяет еще громче, а до меня его голос доносится словно далекими отголосками из другого конца города, — держи ее за голову, Эйдан!       Я делаю шаг вперед и протягиваю к ней руки, пока отец пытается перерезать толстый прорезиненный кабель. На мгновение мне кажется, будто хрустит ее шея, но это всего лишь резина трется о металлические перекладины. Я ловлю ее за плечи, когда ее тело падает вниз. Голова матери запрокидывается назад, и я сталкиваюсь взглядом с ее мертвыми бирюзово-мятными глазами, похожими на мои собственные. Они выглядят такими потухшими.       — Неси ее в гостиную! Шевелись, Эйдан! Ты застыл!?       — Ронни? Она умерла? — я смотрю в ее мертвое лицо и просто не хочу в это верить, — мама умерла, Ронни?       — А ты сам не видишь!?       Я видел, но верить не хотел. Мы вытащили ее тело в гостиную, а вскоре приехал коронер. Наш дом в одночасье наполнился медиками, полицией, репортерами, какими-то людьми, которых я видел впервые и жутким страхом, который был ощутим буквально физически.       Пока полиция опрашивала моего отца, ко мне подошла Ханна, а затем произнесла:       — Это ты ее спровоцировал. Зачем ты вылез этой ночью?       — Что? Ханна… что… что ты такое говоришь?       — Отец велел тебе не показываться ей на глаза. Ты хоть понимаешь, что мы полночи не могли ее успокоить после того, как она тебя увидела?       — Она моя мать, почему вообще она не должна меня видеть?       — Ты знаешь почему, Эйдан! Потому что она не видела тебя тем, кем ты был когда-то. Она видела тебя проклятым чудовищем, коим ты и являешься, ясно тебе? — она тычет мне пальцем в грудь и шипит со злобой сквозь зубы, — этой ночью она увидела тебя и покончила с собой. Она сделала это из-за тебя. Из-за того, что ты попался ей на глаза и напомнил о смерти Вилли!       — Нет… Ханна, пожалуйста… — я мотаю головой, этого не может быть. Не может быть из-за меня, — не говори так, прошу…       — Ты виноват в ее смерти. Ты виноват в смерти Вилли! Ты гребаное чудовище, вот ты кто, ясно тебе!? — она говорит это с такой злостью, что слезы текут по ее лицу, — из-за тебя я лишилась матери.       Ее слова словно лупят меня по лицу. Неужели она и правда так считает? Я стою, как вкопанный и смотрю ей в след. До сих пор не могу поверить в то, что она сказала мне это. Был ли я виноват в этом? Если бы я не столкнулся с ней ночью в гостиной, она была бы жива? Ее приступ, правда, спровоцировал я? А может Ханна просто злилась на меня, поэтому решила отыграться?       Поначалу я думал, что Ханна просто нашла повод, чтобы спустить на меня всех собак, из-за того, что мы с ней в целом не особо-то ладили. Мы были слишком разными, мама больше внимания всегда уделяла мне, а еще разрешила мне занять комнату, которая больше нравилась Ханне. Казалось, мы испытывали неприязнь друг к другу с самого детства. А потому ее такое отношение ко мне сейчас не казалось мне чем-то удивительным. Но вскоре стало понятно — она действительно винила меня в смерти нашей матери.       А позже это стала делать не только она. Когда все эти люди покинули наш дом, ко мне подошел Ронни и буквально прорычал мне на ухо ледяным тоном:       — Она сделала это с собой по твоей вине.       — Ронни, пожалуйста, хотя бы ты…       — Закрой свой рот, Эйдан! — он хватает меня за горло и смотрит в мое лицо таким диким, злобным взглядом, что меня страх пробирает до костей, — мелкий выродок, ты хоть понимаешь, что натворил!?       — Я никого не убивал, Ронни, умоляю…       — Ты больше мне не брат, ясно тебе? — он толкает меня в грудь так, что я отшатываюсь, а затем добавляет: — она была права во всём, ты гребаное чудовище.       В тот вечер я понял, что потерял Ханну, затем и Ронни. Санни не говорила мне ни слова, но и подходить не собиралась. Она лишь исподлобья смотрела в мою сторону, с такой лютой ненавистью в глазах, что я и сам всё понял — ее я тоже потерял. В один вечер я остался один. Еще более одинокий, чем прежде.       — Марта… о Господи, — безутешный отец прижимает к себе тело моей матери, а я смотрю на это со стороны и понимаю, что уже видел эту картину. Точно так же мама прижимала к себе Вилли, а я стоял и винил себя во всём.       Слезы отца было видеть сложнее всего, ведь я никогда прежде их не видел. Никогда за всю мою жизнь он не проронил ни слезинки. Отец был сильным, стойким, ведь в своей клинике ему доводилось видеть разные ужасы и мне всегда казалось, будто ничто в этом мире не сможет его тронуть так, что он будет сидеть на коленях и рыдать словно ребенок. Но я ошибался. На отца свалилось очень много, и каким бы стойким он ни был, даже для него это было слишком.       Мне стало его так жалко, что я решил, будто с моей поддержкой ему станет легче. Я подошел к нему ближе и прикоснулся к его плечу, сказал, что я рядом, что мы всё еще одна семья. А он посмотрел на меня так, что у меня мороз по коже пробежал. Он посмотрел на меня с такой жуткой ненавистью, с такой неописуемой злостью, что я потерял дар речи. Он прижимал к себе ее тело, смотрел на меня этими мертвыми глазами, полными ярости и ужаса и сказал сдавленным голосом то, что навсегда разбило мне сердце:       — На их месте должен был быть ты, Эйдан.       А я не мог поверить в то, что он произнес это вслух. Может, он лишь хотел подумать об этом, но не озвучивать. Может, он подумал так со злости или от горя. Может, он не хотел этого говорить, но не сдержался. Или он хотел сказать что-то другое, но вышло это и… Я искал любые причины лишь бы не верить в то, что услышал. А он не отрывал от меня взгляда полного слез, а затем повторил это снова:       — Это должен был быть ты, а не они. Они этого не заслужили.       От обиды я не смог сдержать слез. Я был так мал, а от меня отвернулась в одночасье вся моя семья. Вся. Сердце грохотало в ушах, руки дрожали от ужаса, а я стоял и задыхался от этой горечи. Как он мог это сказать? Я ведь тоже был его ребенком. Таким же, как и все остальные. Таким же, как Ронни, таким же, как Ханна и Санни, чем я от них отличался? И почему они решили, что я вынесу эту вину в одиночку?       Вторые похороны за месяц. Для нашей семьи это было слишком огромным ударом. Вся Роял Авеню собралась для прощания с матерью, хоть они и не видели ее последние семь лет, так как мама не выходила из дома. Но соседи очень жаловали моего отца, а потому пришли лишь для того, чтобы поддержать его. Наш дом вновь наполнился соседями, их презрительными взглядами в мою сторону и гнусными голосами, которые я ненавидел. Они снова шептались обо мне. Все они смотрели на меня и повторяли раз за разом:       — Говорят, из-за него Марта покончила с собой.       — Бедняжка. Славная была женщина. Такая добрая.       — И не говори, Бетт, как она могла воспитать такое… Этот чертов шепот кажется таким громким, почти оглушительным. Мне кажется, будто я слышу его отовсюду, буквально со всех сторон. Эти их взгляды, все до одного направлены на меня, а мне настолько тяжело их выносить, что хочется кричать.       — Бедные дети, как они теперь с этим справятся. Бедный Карл.       — А ведь я ему говорила, еще после смерти малыша Вилли этого мальчишку необходимо было отдать в специальное учреждение. Вот если бы Карл меня только послушал…       Шепот. Шепот. Шепот. Снова и снова. Со всех сторон. Он в моей голове. В моих ушах. Он сводит меня с ума. Их ненавистные взгляды обжигают мою кожу, я чувствую это почти физически. Мне здесь тесно. Мне здесь так душно и тошно. Господи. Они не затыкаются. Все эти ублюдки.       — Какой же Карл великодушный человек, я бы его уже сдала куда надо…       — Несносный мальчишка.       В моей глотке встает такой ком, что мне сложно дышать. Их голоса в моей голове становятся громче. Их чертов осуждающий шепот становится невыносимым, и я начинаю кричать:       — Заткните свои поганые рты, вы, ублюдки! Я не убивал Вилли! Я не убивал свою мать. Я любил их обоих! Любил их больше жизни! Вы не имеете права меня судить! Сборище грязных лицемеров, как вы вообще можете что-то говорить о моей матери, если не видели ее последние семь лет!? Вы ни хрена не знаете о нашей семье! Вы ни черта не знаете обо мне, как вы можете меня судить!? — я кричу так, что мой голос срывается и превращается в истошный визг, я хватаю со стола недопитую бутылку айсвайна и запускаю ее в стену. Нежная розовая жидкость брызгами летит во все стороны, а осколки засыпают паркетный пол, миссис Глиссан смотрит на меня, как на чудовище и ёжится, — займись лучше воспитанием своего недомерка Лукаса прежде, чем мне что-то говорить! А вы, вы сидите здесь, трескаете долбанные закуски, осуждаете меня, а сами ни хрена себе не представляете, что значит оказаться на моём месте, когда весь чертов город ненавидит тебя ни за что! Это несправедливо!       Я кричу и рыдаю, а они все заткнулись и смотрели на меня так, будто я какое-то дикое животное, которое впервые выпустили в люди. Я ловил на себе их чертовы взгляды и мне становилось тошно. Среди них я увидел взгляд своего отца в дверях. Он смотрел на меня с прежней злостью. С такой глубокой ненавистью, какой я еще никогда не видел в его глазах. А всё, что я мог делать, это смотреть на него, рыдать и скулить сломанным голосом:       — Это не справедливо. Всё это — несправедливо. Вы ведь все понимаете это. Но мне в ответ он тогда ничего не сказал, а они так и продолжили лопать закуски, да пить айсвайн, будто ничего не произошло. Моя речь осталась лишь блеклым следом над их головами, а я возненавидел тогда их всех. За жестокость, за черствость, за их ненависть, за несправедливость. Они были теми взрослыми, которым я мечтал никогда не стать. Я понял это именно в тот момент.       После смерти мамы, моя жизнь начала превращаться в кошмар. И если раньше я не спускался на ужин, чтобы не провоцировать приступы у мамы, то теперь я не приходил на них, потому что никто из моей нынешней семьи не хотел меня больше видеть. Они все разом ополчились против меня, а я иной раз просто не понимал, почему они просто не откажутся от меня, если я и вправду был им так ненавистен. Этим вопросом я начал задаваться почти всегда, а как-то раз решил прямо спросить об этом у Ронни.       — Ронни? Почему отец просто не откажется от меня? К чему мучить нас обоих?       — Недоумок, ты хоть понимаешь, что люди скажут? Он потеряет работу, репутацию, уважение. А для нашей семьи и так потерь как-то многовато.       — Он терпит меня лишь поэтому? Потому что боится потерять чье-то уважение и свою репутацию? Серьезно? — этот ответ мне показался до боли расчетливым. Неужели он терпел меня лишь для того, чтобы чужие люди и дальше думали о нем хорошо? Во взрослом мире действительно всё так устроено?       Я не пытался больше подходить к отцу после того, что он сказал мне на похоронах матери. Ее смерть и смерть Вилли я переживал в одиночку, и с каждым днем эта ненависть во мне лишь росла. С каждым днем я всё больше понимал, что все они поступают нечестно. Они все поступили так, как им было удобнее. Им удобнее было винить меня, чтобы всем вместе не винить себя. В глубине души я возненавидел их за это. Мне так хотелось, чтобы они все просто исчезли. Испарились ко всем чертям. Ронни, Ханна, мой отец и весь чертов Роял Авеню с проклятыми соседями и недоумками Райаном и Лукасом. Я начал мечтать об этом почти каждую ночь.       Но они никуда не исчезали, а моя ненависть не могла найти выход. И порой казалось, будто не важно, куда было выплеснуть эту злость, лишь бы куда-нибудь. Каждый вечер я слышал, как они собираются все вместе за одним столом, а потом идут в гостиную и смотрят «Обо всем на свете», а мне становилось так тошно и так горько от того, что я оказался вышвырнут за пределы своей собственной семьи, что слезы лились сами собой, а я царапал этот чертов паркетный пол на чердаке, пока не ломал себе ногти.       Вскоре, мне стало тошно находиться в своем собственном доме и всё чаще я начал оттуда убегать. Бежал я куда глаза глядели, иногда даже не разбирая дороги. Я вставал совсем рано, брал рюкзак набитый кнопперсами и банками с содовой, садился на велик и ехал навстречу к солнцу. Я ехал прямиком до Форест Ноллс, что находился в восточной части Уайт Рок, через, Кловердейл, Уиллоубрук и Уолнат Гров, пока не оказывался у набережной реки Фрейзер, что находилась аж в двадцати пяти милях от нашего дома на Роял Авеню.       Прямо на берегу находилась пекарня Блэксмитов, и всякий раз, когда я туда приходил, я брал вишневый клафути за пять канадских баксов. А на дорожку хозяйка пекарни миссис Блэксмит всегда давала мне с собой двойной запеченный фундук. А еще у нее дома было три кошки — Анна, Елизавета и Виктория, она назвала их в честь британских королев, потому что сама была родом из Восточного Бирмингема. Один дьявол знает, что привело ее в Канаду. Пожалуй, миссис Блэксмит была самым светлым человеком в моей жизни на тот момент.       А дальше я держал свой путь прямиком до Гилфорда — северной части Уайт Рок. Я наворачивал еще добрых десять миль и останавливался у очередной набережной, глазея на остров Дуглас, но так и не найдя в себе смелости хоть когда-нибудь до него добраться.       Уж я и не знаю, почему меня так тянуло к набережным, ведь я до безумия боялся воды. Быть может, меня манила эта недосягаемость. Осознание, что я больше никогда к ней не прикоснусь. Что больше не единого раза в жизни я не ступлю в воду. А может, я до сих пор продолжал цепляться за травматические, но светлые воспоминания, ведь в тот день всё и, правда, было так здорово. Тогда еще мы были одной семьей. Словом, колесил я весь день, слоняясь то по одной набережной, то по другой, заходя то тут, то там в мелкие закусочные, на скейт площадки, либо просто бродя по городу, до тех пор, пока солнце не уходило за горизонт и не наступало самое паршивое время в моей жизни — возвращаться домой. Я садился на велик, ехал по прямой до самой Роял Авеню с гнетущим ощущением внутри, и диким сопротивлением дому, который еще некогда был моим оплотом.       А потом этот кошмар повторялся. Из раза в раз. Изо дня в день. Со смерти мамы прошел почти год, а я всё еще, спускаясь вниз, пытался искать ее в гостиной, либо на заднем дворе у бассейна. Я до сих пор слышал ее шепот, до сих пор видел ее в отражениях, до сих пор чувствовал, как ее теплые ладони ложатся на мои хрупкие плечи. А затем рыдал. Ночи напролет, и казалось, будто это не закончится никогда. Но однажды боль начала уходить. Совершенно внезапно, я проснулся и, зайдя в гостиную, перестал ее искать. Ее мягкий шепот постепенно улетучивался из моей головы, а ее прикосновения казались всё менее осязаемыми. Ее лицо навсегда осталось в моей памяти, однако я перестал ожидать того, что я увижу его вновь, когда взгляну на себя в зеркало, или зайду на кухню, или куда-нибудь еще, где ее давно уже нет. Однако, далеко не все в этом доме готовы были ее отпускать окончательно.       — Марта? — он щурит черные, пьяные глаза, в которых блестят слезы, вглядываясь в меня будто в темноту.       — Пап? — а я застываю в дверном проеме всякий раз, когда отец так смотрит на меня. С любовью, с радостью, с заботой, так, будто увидел давно ушедшую любовь. Так, будто он больше меня не ненавидел.       — Марта, это ты, милая?       Я знал, что отцу это лишь кажется. Ее образ. Ее лицо. Так же, как и казалось мне весь этот год. Он хотел снова видеть ее живой, так сильно этого хотел, что его воображение начало рисовать для него эти странные картины. И я бы его точно не понял, если бы не испытал то же самое.       — Марта? Это ведь ты?       Мне так хочется поддержать эту иллюзию еще чуть-чуть, совсем мгновение, так хочется, чтобы отец и дальше смотрел на меня так, как сейчас и больше не видел во мне чудовище, что короткий, необдуманный ответ буквально срывается с моих губ:       — Да.       — О боже, Марта… — по его щекам текут слезы, пьяная улыбка расплывается на раскрасневшемся лице, отец мотает головой и продолжает смотреть на меня с той же любовью, что и прежде, а мне на мгновение становится так паршиво, что я обманываю нас обоих.       После смерти мамы, отец стал очень много пить. Я уже и не помню, когда последний раз видел его трезвым. И говоря «очень много», я на самом деле имею в виду, очень много. Иногда он напивался так, что не мог встать с кресла, а иногда просто не узнавал нас в лицо, Ханна была рядом или Санни, не имело значения, алкогольный туман заволакивал собой всё.       И всё-таки, маму он видел всегда только во мне. Наверное, из-за нашей с ней схожести. Единственный из пяти детей я был похож на неё, те же пламенные, почти красные волосы и мятно-бирюзовые глаза, которые передавались по материнской линии из поколения в поколение. В детстве я часто не понимал, почему я не похож на своих братьев и сестер и постоянно донимал ее этими глупыми расспросами:       — Мам? Почему я не похож на них?       — Не похож на кого, огонек?       — На Ронни, Ханну и Санни, мы словно и не родственники вовсе. У них другой цвет волос и глаз… и вообще, они другие. Почему так?       Вилли тогда еще не родился, а я всё мечтал, что он будет таким же, как и я, что он будет похож на меня так же, как я похож на маму и со стороны не будет казаться, будто я такой один. А когда он всё-таки появился на свет, стало ясно, мне суждено нести крест белой вороны всю свою жизнь.       — Дорогой, нет ничего плохого в том, чтобы отличаться. Это делает тебя уникальным, — она ласково прикасается к моим плечам и заглядывает в мои глаза своим нежным, мятным взглядом бирюзовых глаз.       — Да? А имя у меня почему другое?       — Что значит, другое?       — Ну… такое, будто я выделяюсь из их компании. Ханна, Санни, Ронни и… и Эйдан… — я проговариваю, кривя губами, — что за Эйдан вообще… почему Эйдан, мам? Почему не Ханни или там Конни, чтобы было созвучно с Ронни и Санни?       — Потому что у тебя свой путь, огонек, — она лучезарно мне улыбается, а затем начинает надо мной смеяться, но не по злому, а так, с любовью.       — И что же это за путь такой? — я совсем ее не понимаю.       — Об этом можешь знать только ты, дорогой, — она кладет руку мне на макушку и снова улыбается, а я так и не понимаю, что это за путь такой и есть ли он у других.       С тех пор прошло почти шесть лет, а я так и не понял, в чем состоял мой путь и чем он был таким особенным. Я так глубоко погружаюсь в воспоминания об этом, что не замечаю того, как отец крепко прижимает меня к себе, так нежно, с любовью, с теплом. А мне не остается ничего, кроме как уткнуться носом в его фланелевый свитер и втягивать носом запах одеколона, айсвайна и геля для душа с запахом мускатного ореха.       — Как же я скучаю, Марта… ты бы знала, милая…       Я обнимаю его обеими руками, а мне хочется рыдать. Как же мне не хватает его. Как же мне не хватает их обоих.       — Я люблю тебя, Марта, — он выдавливает пьяным, слезливым голосом мне на ухо, а мне от этого становится так больно. Почему он не может сказать это мне? У меня в голове не укладывается. Неужели он и, вправду, считает меня виновным в смерти мамы и Вилли?       — Я люблю тебя, пап… — я шепчу едва слышно и еще крепче прижимаюсь к его груди. Слышу, как грохочет его сердце, слышу его всхлипы, я знаю, как ему больно, но, не смотря на это, мне хочется, чтобы этот момент длился вечно.       А затем я чувствую, как он прикасается к моему лицу, как заглядывает в мои глаза и его взгляд медленно меняется. Его мокрые, печальные глаза словно наполняются злобой, мягкая нежная улыбка исчезает словно дым, а ей на смену приходит то холодное, отрешенное выражение лица, которое я привык видеть каждый день. Я всё еще цепляюсь своими пальцами за его спину, прижимаясь всё сильнее, лишь бы продлить этот момент, но вместо этого чувствую, как он меня отталкивает. Он толкает меня с такой силой, что я едва стою на ногах. Я всё еще смотрю в его глаза, пытаясь убедиться, что он ошибся и что он узнает меня, своего сына, и всё будет, как и прежде. Но вместо этого он начинает кричать, словно безумный:       — Какого черта ты здесь делаешь, Эйдан?!       — Прости… я лишь хотел… хотел побыть с тобой немного рядом, — я выставляю руки вперед, пытаясь его успокоить, но вместо этого, видно, что лишь сильнее вывожу его из себя.       — Зачем ты забрал ее у меня!? — он кричит пьяным, сломанным голосом, а меня вновь окатывает волна этой злости, похожей на ту, что я испытывал тогда на поминках, когда все эти долбанные соседи собрались у нас дома, — ты забрал ее у меня, Эйдан! Забрал! Убирайся вон! Пошел вон!       — Я не убивал ее, ты это знаешь не хуже меня, зачем ты говоришь мне такие вещи, пап!?       — Она сделала это из-за тебя! — он хватает полупустую бутылку из-под вина и швыряет туда, где я стою, но промахивается, а мне становится до того обидно и больно, что от злости буквально хочется разрушить этот чертов дом, эту чертову семью, от которой с каждым годом оставалось всё меньше и меньше.       — Как ты можешь говорить мне такое!? Что ты за отец, твою мать!? Я потерял ее точно так же, как и ты. Как и все вы! Почему только я должен находить в себе силы бороться с этим в одиночку!? — я кричу, а по моему лицу текут слезы, внутри меня нарастает такая злость, просто не описать словами. Кажется, будто если я услышу от него еще хотя бы слово, я слечу с катушек.       — Убирайся вон, Эйдан! Я не хочу видеть твоё лицо! Уходи! — он кричит на всю гостиную, а его лицо не выражает ничего кроме злости и боли, — убирайся!       Это была первая ночь, когда я не ночевал дома. Я шел по улице, а меня переполняла злоба. Меня переполняла такая ярость, что впервые захотелось причинить кому-то боль. Боль, похожую на мою собственную. Захотелось, чтобы я не был единственным, кто должен это испытывать.       Я плелся по пустынной Роял Авеню, за мной увязалась собака миссис Глиссан — мамаши Лукаса, которая вечно говорила обо мне всякие гадости. Мы прошли с ней два квартала, а эта гребаная злость никак не утихала. Я сжимал свои кулаки до боли в ладонях. В какой-то момент я остановился и присел на корточки. Ее собака посмотрела на меня, будто с осуждением, а может, мне так только показалось, кто его знает. В ее черных бездонных глазах промелькнул огонек, а в моей голове идея пронеслась словно вспышка — я хочу, чтобы все кто меня осуждает, страдали так же, как и я.       — Иди сюда, — я достаю из кармана пачку луковых крекеров и вытягиваю руку вперед. Собачонка недоверчиво принюхивается, но не подходит. Я достаю из пачки луковый крекер, делаю шаг вперед и протягиваю ей, она делает шаг навстречу, а ее влажный нос шевелится, — иди же сюда, засранка.       Черная шесть лоснилась свете луны, металлическая бирка с адресом позвякивает на ошейнике. Она делает еще шаг вперед и облизывает мои пальцы. Еще мгновение и луковый крекер скрывается в ее пасти. Я достаю следующий и она подходит еще ближе.       Вновь принюхивается и слизывает его в один присест. Я делаю шаг вперед и резким движением хватаю ее за ошейник. Она громко, коротко взвизгивает и пятится задними лапами вперед, а я тяну ее на себя. Нащупываю зажигалку в своём кармане. Я стащил ее у отца, когда тот напился в один из вечеров прямо перед телеком.       — Ничего личного, я не желаю тебе зла… — я притягиваю ее к себе, зажимая между коленями, а она продолжает скулить и сопротивляться, — ты меня прости, но я должен проучить твою хозяйку.       Чиркаю зажигалкой, горячий огонь немедленно вспыхивает в моих холодных глазах. Собака миссис Глиссан перестает скулить и продолжает смотреть на меня большими, жалобными, влажными глазами. Я знаю, что это нечестно. Но со мной тоже поступили нечестно. И если я не погашу эту злость сейчас же, она меня сожрет.       Когда я подношу колышущийся огонек к собачьей морде, то где-то вдалеке, в глубине, из самых отдаленных уголков своего сознания, я слышу голос. Он доносится словно изнутри и меня пробирает странное, запредельное чувство буквально до кончиков пальцев.       Тогда он появился впервые. Впервые в своей жизни я услышал его лишь в тот миг. Знакомый, мягкий, нежный голос похожий на мой собственный. Он словно окутал меня собой и произнес: — Ты должен остановиться.