До смерти

      «Эйдан»              — Кто это сказал? — огонек всё еще трепещет в моих руках, а я оглядываюсь по сторонам, однако не нахожу никого. Ночная улица кажется всё такой же пустой, как и мгновение назад. Мне ведь не показалось?       Я перевожу взгляд на собаку миссис Глиссан, она по-прежнему жалобно смотрит в мои глаза и скулит, а мне на секунду кажется, будто я спятил, а еще кажется, будто это она со мной заговорила. Я вглядываюсь в ее испуганную морду и подношу огонь еще ближе и этот голос разносится вновь:       — Эйдан, остановись. Ты должен ее отпустить.       — Черт! — я в панике отскакиваю назад, собака вырывается и бежит вдоль по улице, а я всё еще оглядываюсь по сторонам в надежде понять, какого черта это было, — где ты?       Я прислушиваюсь к ночной тишине, но вокруг по-прежнему никого нет. Я спятил. Я определенно сходил с ума. Наверняка из-за стресса, из-за смерти мамы и Вилли и из-за всего этого дерьма, творящегося в нашей семье. А что это еще могло быть, если не безумие? И всё равно, я хотел услышать его вновь.       — Ты здесь? — я оглядываюсь по сторонам, — ответь мне! Прошу!       Я сидел на асфальте, глядел в темноту и лишь звал его снова и снова, и наверняка, если бы это увидел кто-то из соседей, то подумал бы, что я крышей двинулся, не иначе. И сколько бы я его не звал, он больше со мной не говорил.       Наутро, когда я вернулся домой, миссис Глиссан уже стояла на пороге нашего дома, уткнув руки в бока и смотря на меня таким взглядом, будто пыталась меня испепелить. Кто-то что-то всё-таки видел?       — Маленький выродок, что ты пытался сделать с Луизой?       — Я? — я вспоминаю события прошедшей ночи, но не помню того, чтобы кто-то меня видел.       — Ты, ты, больной ты маленький засранец. Луиза скулила на всю Роял Авеню, а тебя видели рядом, — она подходит ко мне ближе и тычет в меня своими мясистыми пальцами, а когда говорит, то от злости у нее слюна летит во все стороны, премерзкая женщина.       — Я ничего ей не сделал.       — Я всё скажу твоему отцу, ты, гаденыш мелкий, может он, наконец, подумает над моим предложением, — она говорит, имея в виду то своё пресловутое предложение про сдачу меня в дом для умалишенных, — тебе здесь не место.       — Я никого не убивал! Я никому не желал зла! Хватит говорить мне об этом! — меня переполняет эта злоба с каждым сказанным ею словом, а она даже и не собирается молчать.       — Бедный Карл, ну и намучился же он с тобой. Это ж надо…       — Замолчи!       — Ты как со мной разговариваешь, недоносок? — ее жирные пальцы снова тычут меня в плечо, и с каждым тычком меня будто окатывает волна гнева. Я отмахиваюсь от ее рук и кричу, что есть сил:       — Я сожгу твою собаку, тебя и всю твою гребаную семью! — мой по-детски визгливый крик раздается по всему двору и проходящие мимо соседи на какое-то мгновение поворачивают на нас свои головы. Они все смотрят на меня с осуждением. Все эти выродки до единого. А я снова сжимаю кулаки до хруста, готовый разнести ее башку ко всем чертям. Но едва я поднимаю руку, как этот голос, этот бархатный, успокаивающий голос снова просыпается откуда-то из глубин моего сознания.       — Эйдан, ты не должен причинять ей боль. Остановись.       — Что? — я снова оглядываюсь по сторонам, но вокруг никого, кроме меня, миссис Глиссан и зевак-соседей, что пялились на нас со всей округи.       — Тебе конец, Эйдан.       Не слушая ее, я забегаю в дом. Бегу наверх в свою спальню, запирая на ходу дверь, а затем лезу в свою лично сконструированную палатку для кемпинга. Только здесь я чувствовал себя в безопасности — в маленькой крошечной маминой палатке для выезда на природу. Казалось, что здесь до сих пор пахнет ее парфюмом.       Я всё еще слышу, как со двора разносятся недовольные голоса соседей. Чувствую, как колотится моё сердце. Как трясутся руки. В ушах всё еще грохочет, а я до сих пор не понимаю, почему этот голос появился вновь. Почему именно сейчас? И чего он от меня хотел? Чтобы я просто терпел? Но одно было понятно точно — пугал он меня просто до усрачки. Он возникал буквально из ниоткуда, а затем так же быстро исчезал в никуда.       — Какого черта ты вылез? Если бы не ты, я бы ей уже расколотил ее тупую башку!       В ответ я слышу лишь молчание. Как и обычно.       — Что, всё испортил и заткнулся?! Вовремя, мать твою! Но заткнуться тебе следовало чуть раньше!       В тот день он мне больше ничего не отвечал, хоть я и пытался задавать ему тонну бестолковых вопросов. Я слонялся весь день по Уайт Рок, а он не сказал мне больше ни слова. С этим голосом я забыл про чертовых соседей, про старуху Глиссан и про ее пресловутую собаку. Я так ждал его возвращения, что мысли в моей голове впервые не крутились вокруг всех этих людей, которые меня ненавидели. Я даже не заметил того, как отец сам зашел в мою комнату, сам сел на мою постель и сам впервые за долгое время со мной заговорил.       — С утра приходила миссис Глиссан…       Но ничего хорошего от этого разговора я ожидать не стал.       — Я ничего не делал с ее собакой.       — Не смей подходить ни к ее собаке, ни к ее дому, ни к ней самой, Эйдан, иначе для тебя это плохо кончится.       — Она оскорбляла меня, почему я должен это терпеть? Почему я всё постоянно должен терпеть?       Он со знакомой злобой посмотрел в мои глаза и буквально выплюнул эту мерзкую фразу мне в лицо:       — У тебя нет права на претензии после того, что ты сделал, Эйдан.       — Черта с два, я ничего не делал! Да почему ты снова говоришь мне это!? — как только я слышу это, во мне вскипает злость, — сколько еще ты будешь наваливать на меня эту вину!? Неужели тебе это кажется нормальным!? Или тебе так сложно признать тот факт, что ты ненавидел проводить выходные дома и сваливал куда угодно, лишь бы подальше отсюда? Что если бы ты был рядом? Думаешь, это случилось бы!? Думаешь… Не успеваю я закончить, как он отвешивает мне громкую, звонкую оплеуху. Моё лицо начинает гореть, как проклятое, а от шока я перестаю дышать. Лишь гляжу на него глазами полными слез и какой-то жгучей обиды, с которой едва могу справиться. А отец хватает меня за шиворот и шипит сквозь зубы:       — Клянусь Богом, Эйдан, я последую совету миссис Глиссан, если ты хотя бы раз скажешь нечто подобное.       Он знал, что я был прав. Знал, что я говорил правду, но он был слишком высокомерен, чтобы ее признать. Отцу всегда больше нравились игры в гольф, подальше от семьи, чем совместное времяпрепровождение. Он брал с собой Ронни и сестер лишь по тому, что не находил причины, чтобы от них отвязаться. И если бы в тот день он был дома, всё было бы по-другому. Наверняка сейчас бы жив был Вилли, а наша мама не сошла бы с ума и не покончила с собой. Если бы он только был дома. Вот, что было правдой. А не то, что двенадцатилетний мальчишка должен был занимать место своего отца и нести ответственность за всю свою семью. Но кому это уже, на хрен, объяснишь?       После этого разговора я убедился еще больше в том, что всем им так было просто удобнее. Удобнее скинуть вину на другого. Удобнее не нести ответственность за свой выбор. Удобнее дальше жить, убеждая себя, будто это сделал не ты. И чем больше я это осознавал, тем сильнее злился. Пожалуй, никогда еще я не был так зол на свою собственную семью, как в этот момент. Эта гребаная злость меня переполняла, а всё, что я мог, это рыдать и колотить чертову стену, представляя, будто эта чья-нибудь башка.       Моя злость была так велика, что больше не помещалась у меня в голове. А этот голос, сколько бы я не просил его помочь мне, больше не появлялся.       — Что ты пытался сделать с моей собакой, ты, уродец?       — То же самое, что сделаю с тобой, если не закроешь свою пасть, Лукас!       — Не подходи больше к Луизе, Эйдан!       — Да что я вам всем сделал?! — я не понимаю. Почему они ВСЕ на меня так реагировали? Я понимал, почему это делала моя семья, но почему так же поступали все ОНИ?       — Ты что, забыл, что сделал со своей семьей?       — Вам я что сделал?! Всем ВАМ? Что я сделал?! Почему вы все постоянно выговариваете мне всё это дерьмо? — я кричу в надежде услышать ответ, но слышу лишь то же, что и обычно.       — У тебя не все дома, Эйдан. Мать права, тебя нужно изолировать от общества, — он говорит это, глядя на меня с таким презрением, что у меня руки трясутся от злобы. Злость это в принципе всё, что я чувствую. Только злость и ничего больше.       — Я вас ненавижу! Как же я вас всех ненавижу, выродков! — я хватаю Лукаса за шиворот и бью его свободной рукой по лицу прежде, чем вновь слышу знакомый голос из своей головы:       — Эйдан, остановись, пожалуйста!       — Заткнись нахрен! — на сей раз я игнорирую его и обрушиваю на Лукаса еще один удар. Его переносица хрустит, а кровь заливает мою бледную кожу. Он машет руками и кричит, что я сошел с ума.       — Ты сумасшедший, Эйдан! Ты пожалеешь!       — Да неужели, мать твою!? Может, перестанешь болтать и уже что-то сделаешь, нытик долбаный!? — я с силой бью его ногой, а он хватается свободной рукой за мою куртку, тянет меня на себя, а я сдавливаю его горло, что есть сил, — что, без своего дружка Райана уже не такой смелый!? Я из тебя всё дерьмо выбью!       — Ты должен остановиться. Возьми себя в руки, придурок! — голос становится настойчивее, чем прежде.       — Сукин ты сын, не обзывайся!       — Тебе конец, Эйдан, я обещаю, тебе конец!       — А сейчас что? Не можешь справиться без своего дружка, кретин!? — я замахиваюсь и снова бью его по лицу. Этой ненависти во мне ко всем ним так много, что я не могу толком остановиться. Мои руки уже в его крови, а я всё колочу его, снова и снова, пока кто-то сзади не оттаскивает меня за волосы.       — Ты что делаешь!? Ты, больной маленький ублюдок! — миссис Глиссан, мать Лукаса, встревает в наши разборки и пытается нас растащить друг от друга, а я всё еще машу руками, колотя воздух. Лукас сидит на траве, вытирает подтекающий нос и смотрит на меня с каким-то испугом. Так и надо. Ты будешь меня бояться. — Ну и что ты наделал?       — Тебя спросить забыл, идиот, — я шепчу ему едва слышно.       — Он чокнутый! — Лукас тычет в меня пальцем.       — Не думай, что я с тобой закончил, Лукас!       — Я скажу всё Карлу. Тебя уже давно пора показать специалисту, несносный ты мальчишка, — миссис Глиссан — старая сука, тянет меня за шиворот, а затем выпихивает за свою территорию, — чтобы я не видела тебя здесь больше, ты, чудовище! Или я позвоню в полицию, слышишь меня!?       Впервые, пожалуй, я дал кому-то из них отпор и мне это до безумия понравилось. Чувство превосходства и какой-то внутренней свободы переполняло меня. Мои руки саднило от боли, а внутри будто загорелся огонь. Я стоял посреди дороги, пытался отдышаться, и моя голова впервые наполнилась легкостью. Я пытался вкусить это чувство, наполниться им, запомнить его до остатка. В тот миг я понял, что мне было нужно, чтобы выжить в этом чертовом мире среди этих проклятых людей, которые ненавидели меня всей душой.       Я должен стать сильнее. Гораздо сильнее, чем сейчас. Они должны не ненавидеть меня. Они должны меня бояться. Все эти выродки, до единого, я должен вызывать у них чувство неподдельного ужаса. Я должен вгонять их в состояние ступора. Одно лишь мое лицо должно вызывать страх.       — Даже и не думай об этом.       — О чем ты?       — Об этом. О том, о чем ты сейчас думаешь. Забудь, Эйдан.       — И о чем я таком думаю, по-твоему?       — Я в твоей голове, придурок. Я знаю всё, о чем ты думаешь. Так вот, об ЭТОМ тебе думать не надо.       — Черт… — я по привычке оглядываюсь по сторонам, оглядываюсь себе за спину, за плечо, а голос снова заговаривает со мной:       — Я внутри. Куда ты смотришь?       — Че-ерт, это что, навсегда?       — Зависит от того, как ты будешь себя вести.       — Я схожу с ума? Как и моя мать, да? — я говорю в полный голос и лишь потом понимаю, как это выглядит со стороны. Так все точно начнут думать, что я спятил. Больше всего на свете мне не хотелось, чтобы все они оказались правы и что моё место действительно в доме для умалишенных.       — Они все правы, твоё место действительно именно там, Эйдан.       — Что? Ты на чьей стороне вообще, говнюк? Тоже будешь капать мне на мозги что ли?       — Не говори глупостей, я это и есть ты, Эйдан.       — Какого черта вообще происходит!? — я говорю это чуть громче, и соседка миссис Симонс обращает на меня внимание, смотрит на мои окровавленные руки с каким-то испугом и спешит ускорить шаг, лишь бы не сталкиваться со мной. А я плетусь вдоль по улице прямиком до своего дома, всё еще не веря в то, что я на самом деле схожу с ума.       Этот голос начал появляться всё чаще, в основном в моменты, когда я злился, или когда собирался причинить кому-то боль. И реже, когда я всего лишь думал об этом. Этот голос приходил и пытался меня остановить, как и всегда. Пытался меня убедить, что я не должен идти по пути насилия, что я не должен отвечать им, а я слушал его и не понимал, почему они могли отвечать мне насилием, а я должен был терпеть.       — Ты мне ответишь? — я прислушиваюсь, но в ответ лишь тишина, — ответь мне, почему я должен терпеть? Мне все только и говорят терпеть. Отец, Ронни и сестры, проклятые соседи, их чертовы дети, все как один травят меня, а я должен терпеть? Теперь и ты говоришь мне терпеть? Не пойти бы тебе в жопу!?       — Путь насилия не приведет тебя ни к чему, вот увидишь, Эйдан.       — О, ты появился! Да неужели? Может, тогда встанешь на моё место и сам потерпишь всё это дерьмо, а я просто растворюсь как дым? Как тебе идея?       — Эйдан, с кем ты разговариваешь? — Ронни стоит в дверном проеме, таращится на меня с недоумением, а мне становится тошно от одного его вида.       — Не твоё дело, катись отсюда!       — Ты что, спятил? — Ронни подходит ко мне ближе и вглядывается в мое лицо с каким-то презрительным взглядом, мне показалось, что с презрительным, на самом деле это было что-то другое, — у тебя не все дома, Эйдан?       — Это у вас не все дома, — я отталкиваю его и прохожу мимо, — семейка ублюдков.       — Ты часть этой семейки, Эйдан.       — А ты заткнись вообще! — я говорю это громче, чем должен был, а Ронни кричит мне вдогонку:       — Ты чокнутый, Эйдан!       Сказать тебе по правде, этот голос помогал мне справиться с одиночеством, теперь вечера и дни не казались мне такими пустыми, как прежде. Но был в нем один минус — он не давал мне погасить мою ярость, а она просто обязана была выйти наружу. И чем больше я его слушал, тем больше она во мне копилась. Я ощущал это буквально физически.       А в какой-то момент мне так надоело его слушать, что я решил будто смогу избавиться от него, просто заткнув уши. На мгновение я погрузился в тишину. В такую загробную тишину, где никто не говорил мне, что делать. Никто не пытался поставить меня на свой путь. И я впервые вздохнул с облегчением, и…       — Так глупо ты от меня не избавишься, Эйдан.       — Господи, а я уже поверил, будто это поможет!       Словом, я понял, что от него больше не избавиться. С ним нужно было ужиться. И я пытался, как мог. Иногда он заговаривал со мной посреди людной улицы, а иногда на кассе в супермаркете, или по пути домой, или прямо за столом, а я не мог ему не отвечать, потому что в глубине души боялся, что он исчезнет, а я снова останусь один.       — Ты это правда что ли, Эйдан?       — Отвали!       Вскоре люди начали сплетничать. По Роял Авеню поползли слухи, что я сошел с ума. Сначала среди детей, а потом и среди взрослых. Всё чаще я начал ощущать этот чертов шепот за своей спиной, но не такой как раньше, озлобленный и осуждающий, а немного другой, с опаской и настороженностью. Выходит, они опасались меня? Или мне это так только казалось?       — Не обманывай себя, Эйдан, они тебя не боятся. Кого ты вообще можешь напугать?       — Хватит лезть в мою голову! Я не просил твоего комментария! — со злости я колочу магазинную полку, и банка зеленого горошка падает и катится мне под ноги, — черт, смотри, что ты наделал, недоумок.       — Эйдан, бери, что надо и проваливай, тебе здесь не рады! — недовольный голос Стейси раздается за моей спиной. Стейси — дочь миссис Симонс, на лето устроилась на подработку в местном молле и всякий раз, когда я приходил сюда, она поглядывала на меня так, будто я сломал ей жизнь.       Я сталкиваюсь с ней взглядом, и в моей голове вспыхивает огонь. Я хочу, чтобы ее лицо горело. Хочу, чтобы она полыхала в огне, умоляя меня помочь ей. Едва я успеваю сказать ей хоть слово, как голос снова пытается оборвать мою речь:       — Не смей говорить ей это.       — Да закрой ты свой рот уже! — я злобно рявкаю голосу в своей голове, а Стейси пятится от меня на шаг назад.       — Я сейчас позову отца, и он тебя выгонит. Лучше уходи по-хорошему, Эйдан.       Я беру банку зеленого горошка и вместо того, чтобы вколотить его ей в башку, я ставлю его на полку и, не говоря ей ни слова, побеждено проваливаю из молла. Сколько еще я смогу сдерживаться?       — Ты сильный, Эйдан. Ты сможешь встать на путь мира.       — Не всрался мне твой путь мира, ясно?       От своего голоса я только и делал, что слушал про путь мира. «В твоей жизни это самое важное, Эйдан», «Ты должен идти по пути мира, Эйдан», «Ты должен сохранить себя, Эйдан», «Путь мира тебя спасет, Эйдан». Что это за путь мира такой и почему он должен меня спасти, голос, конечно же, не пояснял, говоря, что я сам пойму это, как только встану на него. Хрень собачья. Иногда мне казалось, что он всё это придумал и таким образом просто пытался меня остановить. Но выходило у него это хреново, потому что моя злость никуда не девалась, а лишь росла с каждым днем.        В общем говоря, я прожил со своим новым голосом в голове почти месяц, прежде чем нашел в себе силы испытать его на прочность.       — И что ты сделаешь, если я тебя не послушаю?       — Я уверен, что ты не хочешь это проверять, Эйдан.       — А я уверен, что очень хочу, — я чиркаю зажигалкой, огонь вспыхивает перед моим лицом снова и снова, а затем поджигаю края бумаги, в которую завернут увесистый камень.       — Эйдан, остановись. Не делай этого. Это не путь мира.       — Срать я хотел на твой путь мира! — я размахиваюсь и запускаю горящий камень в окно дома миссис Глиссан. Эта старая сука меня конкретно доконала своими причитаниями и жалобами отцу. Уверен, теперь ей будет не до этого.       — Эйдан, зачем ты это сделал?       — А разве не очевидно? — я смотрю на то, как вспыхивает ковер в ее гостиной, а затем и шторы, как огонь медленно, но верно ползет вверх и наполняет дом едким дымом.       — Ты не должен был, Эйдан! Ты не должен так поступать! — его голос становится громче и громче, до тех пор, пока не становится почти оглушительным. А я по привычке затыкаю уши, но это ни капли не помогает. Он так громко кричит, что у меня в ушах буквально звенит.       — Да убавь ты звук, черт тебя дери!       — Ты не должен был! Не должен был! Не должен был! — он повторяет раз за разом словно заведенный, а у меня уши горят от того, насколько громким становится этот голос.       — Я сейчас оглохну, идиот! Заткнись! — я кричу и бегу, не разбирая дороги, потому что на горящий дом миссис Глиссан начали сбегаться соседи с ближайших домов, а этот чертов голос был таким громким, что я едва слышал своё дыхание.       — Ты омерзителен, Эйдан!       — Пожалуйста, замолчи! — я с силой затыкаю уши, хоть это и не работает, и продолжаю без оглядки бежать. Бежать до тех пор, пока не выбиваюсь из сил, до тех пор, пока Роял Авеню не становится лишь точкой за моей спиной, до тех пор, пока не перестаю слышать голос в своей голове. И я ни капли не жалею о содеянном. Если бы можно было поджечь еще раз дом этой полоумной старухи — я бы это сделал не раздумывая.       Еще полночи он делает мне мозги на тему того, что я поступил отвратительно и что однажды я пожалею об этом. Однажды, может, и пожалею, но ведь не сейчас. Какое мне дело до того, что будет потом?       Но это «потом» настигает меня раньше, чем мне казалось. Наутро в доме раздается звонок в дверь. На пороге стоит шеф полиции и тычет моему отцу в лицо своим жетоном.       Я выглядываю из-за двери гостиной, осторожно, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, а коп осматривает моего отца оценивающим взглядом, а затем монотонно говорит:       — Мистер Файнс, могу я поговорить с Эйданом?