До смерти

      «Эйдан»              Второй раз за месяц я оказался в полицейском участке. Тогда я думал, что всё обойдется, как и в первый раз. Ведь, в конце концов, они вынудили меня это сделать. Я защищался, так? Я не мог поступить по-другому, иначе они бы меня убили. Кроме того, скажу тебе по правде, из-за того, что мне было тринадцать, я не боялся попасть за решетку. Я знал, что никуда дальше обязательного похода к мозгоправу меня не отправят и в каком-то смысле так оно и вышло.       — Ты будешь ходить к нему два раза в неделю. Пропустишь хотя бы один прием и отправишься в исправительный центр.       Основной удар за мной проступок принял на себя наш семейный бюджет. Суд обязал моего отца полностью оплатить лечение Рика, а помимо этого еще и возместить моральный ущерб, который я ему нанес. Деньги, что наша семья откладывала на обучение Ханны и Санни были спущены под ноль, а мои с ними отношения стали еще кошмарнее, чем прежде.       В зале суда отец сказал мне, что будь я чуть старше, то я бы без раздумий отправился за решетку, а эти деньги он бы сберег на будущее моих сестер, чем потратил бы на меня. Я возненавидел его за эти слова, потому что по-прежнему считал, что если бы они не сделали из меня козла отпущения, то я бы не превратился в монстра, у меня было бы нормальное будущее и нормальная жизнь.       Когда я вернулся домой, первое, что сделала Ханна, это врезала мне по морде, что было сил. Я после этой потасовки с Райаном и его кретинами еще не отошел, а уже получал от нее. Она просто стояла и колотила меня, а я даже сопротивляться не мог. У меня было сломано два ребра, трещина в позвоночнике, ампутированный палец и разбитая челюсть. Я даже кричать первое время не мог.       — Ублюдок! Что ты наделал! — она плачет и продолжает колотить меня кулаками в грудь. Каждый ее удар отдается болью во всем теле, — через год я должна была поступать в университет. Ты знал, как я мечтала об этом, знал ведь! Зачем ты это сделал!?       Ханна должна была поступать через год в Университет Саймона Фрейзера. Она мечтала стать биологом. Всю жизнь ковырялась со всякими жучками и цветами, говорила о том, что когда вырастет, то хочет использовать природные особенности живых организмов на благо людей, проводить всякие эксперименты и выступать в защиту «Зеленых». Не мечта прямо-таки сказать, а сказка. Но она стремилась к этому всю свою жизнь.        — Ты понимаешь, что из-за тебя моей мечте конец, Эйдан!? Ты разрушил мою жизнь, ты, чудовище! — она плачет, кричит и бьет меня, а мне тошно на нее даже глаза поднять, — я ненавижу тебя! Знал бы ты, как я ненавижу тебя!       — Ты должен был остановиться, Эйдан. Посмотри, что ты наделал.       — Заткнись! — я говорю это вслух, а Ханна смотрит на меня со злостью.       — Однажды ты пожалеешь об этом, Эйдан.       Если Ханна на меня до безумия злилась, то Санни перестала со мной разговаривать в принципе, надо сказать, уже давно, а теперь она даже не смотрела в мою сторону. Ее будущее я тоже забрал. И я, наверное, солгу тебе, сказав, будто мне было жаль. Мне всё еще казалось, что они это заслужили. Мне казалось, будто карма, наконец, повернулась в нужную сторону и начала работать на меня, а не против. Да, вот так, может, я и был ублюдком.       Вечером отец собрал нас всех за столом. Всех, даже меня. Невероятно. И этот ужин был самым паршивым, что случалось со мной за последнее время, не считая встречи с Райаном и его дружками-дегенератами. Они сидели и все, как один, пялились на меня, как на врага народа. Да, ты скажешь, поделом, но я тогда так не считал. В общем, паршиво мне было под гнетом этих взглядов настолько, что вновь захотелось исчезнуть, а голос в моей голове настойчиво говорил мне одно и то же:       — Выслушай их и не веди себя, как кретин, Эйдан.       — Пошел ты, — я шепчу себе под нос, отворачиваясь чуть вправо.       Отец прочистил горло, поднял на меня хмельной взгляд, по-моему, теперь он другим у него и не бывал, я ведь говорил тебе о том, что он стал катастрофически много пить? В общем, он посмотрел на меня как на кусок дерьма, а потом заговорил:       — С этого дня тебе запрещено выходить на улицу, за исключением только выездов к твоему специалисту, к которому я буду возить тебя лично. Никаких поездок в Форест Ноллс, никаких прогулок к набережной Фрейзер или куда ты там так любишь ездить — ничего этого больше не будет, ты слышишь меня?       — Почему нет? Это единственное, что меня спасает от всего этого дерьма! Ты не можешь у меня это забрать! — я вспоминаю, как мне было тошно в то время, когда я только и делал, что торчал безвылазно на чердаке, рыдал по ночам и сжирал себя этой жалостью к себе. Он предлагал мне вернуться в это время вновь?       — Если ты не умеешь уживаться с людьми, ты будешь жить в изоляции, Эйдан.       — Вообще-то он прав.       — Эти ублюдки напали на меня вчетвером! Я вынужден был защищаться! — я пытаюсь кричать, но выходит лишь глухое кряхтенье, я вытягиваю покалеченную руку вперед, — посмотри, что они со мной сделали! Они начали это! Не я! Они бы меня убили, если бы я не…       — Лучше бы они тебя убили, — Ханна говорит это с тихой обидой и отворачивается к окну, а мне становится так больно и так горько от ее слов, что хочется разрыдаться снова, хоть я и понимаю, что такое отношение с ее стороны ко мне — нормально. И всё равно, непривычно слышать, как твоя собственная семья желает тебе смерти, и никто из них при этом не возражает друг другу. Это так до слез паршиво.       — Ханна… как ты можешь так говорить… — я тихо повторяю, а она даже не смотрит на меня. В моей глотке стоит этот жуткий ком, который я не могу даже проглотить.       — Ты меня услышал, Эйдан? — отец повторяет это со злостью в голосе.       — Я не собираюсь никому причинять боль. Я никому не хотел ее причинять. Я всего лишь защищался. Я только… защищался ведь… — я гляжу на отца мокрыми глазами и, действительно, не понимаю, почему нападают на меня все они, но виноватым всегда остаюсь только я.       — Ты поджег дом миссис Глиссан, изувечил Рика, ты лишил своих сестер будущего, ты разрушил нашу собственную семью, Эйдан, чуть не убил собаку Лукаса, Господи! — отец стучит по столу, когда говорит об этом, а затем тычет в меня пальцем, — будь я проклят, если еще хоть раз позволю тебе сделать нечто подобное.        — Они не доказали поджог! Я защищался! Я не трогал их чертову собаку! Я никого не трогал! Я ни в чем не виноват! — я скулю сдавленным голосом так, что у меня болит разбитая челюсть, а они продолжают смотреть на меня, как на монстра. В каждом их мимолетном взгляде читается это проклятое осуждение, которое я едва могу выносить, а у меня голова горит от обиды и злости, от всего этого дерьма, которым они пичкали меня весь вечер.       — Прекрати, Эйдан. Остановись. Послушай своего отца. Так будет лучше.       — Заткнись ты к чертям! Я не хочу никого слушать! — я кричу своему голосу в голове, а у меня внутри всё вновь бурлит от злости.       — Держи себя в руках, Эйдан. Не заводись, ты должен успокоиться.       — Не смей говорить так с отцом, ты, придурок! — Ронни толкает меня в плечо, а я сжимаю кулаки и сдерживаюсь из последних сил, лишь бы не втащить ему по роже.       — Почему бы тебе просто не избавиться от меня, отец? Раз я такой проблемный, не проще от меня отказаться, м? Зачем портить жизнь друг другу? — я задаю этот вопрос, потому что он постоянно крутится в моей голове в моменты, когда они отталкивают меня.       — Эйдан… ты же знаешь… — а отец поднимает на меня какой-то печальный, скорбный взгляд, как тогда, когда он спутал меня с мамой и отчего-то, по этому взгляду мне становится всё понятно.       — Я понял… — я убираю прядь своих пламенных волос за ухо, как всегда делала моя мама и заглядываю в его лицо своим мятно-бирюзовым взглядом, — ты не можешь, потому что я слишком сильно напоминаю тебе о ней, да?       Его лицо искажает гримаса боли, его мокрые глаза бегают по моему лицу, он с силой сжимает губы, а его подбородок предательски дрожит. Лицо отца выражает такую боль, что я буквально ощущаю ее. А затем по его щеке скатывается одинокая слеза, он растирает ладонями свои глаза, прячет от меня свой взгляд и лишь кричит мне, что ему больно видеть мое лицо.       — Иди в свою комнату, Эйдан! Уходи! Я не хочу тебя видеть!       Лишь тогда я понял, почему он не мог сдать меня в какой-нибудь приют для ненужных детей. Не мог просто взять и избавиться от меня. Я был слишком сильно похож на мать, которую он любил всей душой и которую не смог спасти. Я был единственной его тонкой связью с ней, и он цеплялся за нее до последнего. Он ненавидел меня за то, что я отнял ее у него, но и отпустить не мог, потому что во мне до сих пор жила ее часть. Вот что я увидел в его глазах за ужином. И на мгновение мне стало его чертовски жалко.       — Это ужасно трагично, Эйдан. Мне тебя даже как-то жаль.       — Да завались ты уже, — я шепчу ему едва слышно и поднимаюсь по лестнице в свою новую комнату-камеру, под осуждающий шепот моих недовольных сестер.       Этой ночью я так и не смог сомкнуть глаз. Всё думал о том, во что превратится моя новая жизнь. Понятно было одно — она превратится в то еще дерьмо.       — Зато ты больше никому не причинишь вреда.       — Говоришь так, будто я делал это намеренно.       — А разве нет?       — Господи, что ты за придурок вообще такой? Ты сам всё видел, — я сижу на подоконнике и говорю со своим голосом. Он — теперь моя единственная компания в моей одинокой комнате-камере.       — Я лишь в твоей голове.       — Почему ты говоришь моим голосом?       — Потому что я — это ты. Всё просто.       — Почему я вообще тебя слышу? Я ведь на самом деле спятил? — я вспоминаю о своей матери, которая не узнавала меня в лицо, а так же о своей бабушке, которая сошла с ума в доме для умалишенных. У них у всех были проблемы с головой. Неужели и я вслед за ними, так же терял рассудок?       — О, Эйдан, брось эти глупости. Ты совершенно в своем уме.       — Тогда зачем ты в моей голове?       — Я здесь для того, чтобы указать тебе путь мира.       — Опять ты со своим путем мира, завел шарманку. Может, придумаешь уже что-то другое?       — Ты должен встать на путь мира, Эйдан. Иного пути у тебя нет.       — Знаешь что? Всё, хватит. Заткнись. Клянусь Богом, я разнесу эту чертову комнату, если еще хотя бы раз услышу про твой долбаный путь мира, говнюк.       Больше я его ни о чем не спрашивал, а он больше не заговаривал со мной. И всё-таки, пусть порой голос в моей голове и действовал мне на нервы, но я считал его своим маленьким даром. Он спасал меня в моменты одиночества и как ни странно, но иногда, правда, балансировал мой гнев. Мне казалось, что мы стали отличной командой. Такой командой, какой мы когда-то были с Вилли и мамой.       Наутро я уже сидел в кабинете мозгоправа. Штат выделил мне бесплатного специалиста и теперь два раза в неделю я был вынужден ездить к нему в исправительный центр для профилактических мероприятий. Так они, вроде, выразились. Что это были за профилактические мероприятия такие, я понятия не имел, потому что никогда не был в местах подобных этому. Но почему-то, когда я здесь оказался, меня обуял страх. Страх, что после этих встреч я навсегда расстанусь с голосом из своей головы. Такое ведь было возможно?       Сказать по правде, я ожидал увидеть здесь какую-нибудь возрастную тетку в очках с линзами, чопорной гулькой на голове и твидовом пиджаке выцветшего зеленого цвета, якобы такой успокаивает. Но передо мной сидел молодой парень, похожий скорее на студента, чем на полноценного специалиста. Он расположился в кресле, закинув ногу на ногу, а когда я вошел в кабинет, то предложил мне сесть напротив. И лишь после того, как я уселся, он окинул меня беглым взглядом, мягко улыбнулся приветливой улыбкой, от которой мне стало тепло, и сказал:       — Как я могу к тебе обращаться?       — Э… Эйдан, — я пожимаю плечами, — а я как могу обращаться?       — Меня зовут Лоуэлл. Для удобства можешь звать меня Лоу, идет?        Честно тебе сказать? Он мне понравился с первого взгляда, потому что он был единственным из всех, кто не смотрел на меня, как на монстра. Он искренне мне улыбался и был вежливым просто потому что мог и меня это чертовски расположило к нему уже в первые секунды.       — Идет, Лоу, — я пытаюсь улыбнуться, но я не делал этого так давно, что уже почти забыл, как.       — Эйдан, что тебя ко мне привело? — он задает вопрос и окидывает меня мягким взглядом зеленых глаз.       — Я… э…       — Расскажи ему, что ты натворил, чего язык в зад засунул?       — Я поджег одного придурка с соседнего дома и по решению суда меня, вроде как, направили ходить сюда два раза в неделю, — я говорю, а мой взгляд блуждает по его кабинету, увешанному буклетами, дипломами и плакатами про психическое здоровье. На одном из них написано что-то про холотропное дыхание. Никогда про такое не слышал.       — Решение суда, — он повторяет это как эхо, а затем вновь смотрит в мои глаза и спрашивает с легкой улыбкой: — а если говорить о тебе, Эйдан, у тебя есть что-то, что беспокоит только тебя?       — Только меня? — я вспоминаю. Еще как есть, черт возьми, только дела до этого обычно никому нет.       — Да, только тебя. Даже в этой ситуации, ты ведь сделал это не просто так, верно?       — Да… — я смотрю в его теплые, зеленые глаза и киваю, мне так много хочется сказать ему, но все мои слова будто застряли в глотке.       — Ты можешь со мной поделиться, Эйдан. Обещаю, любые твои переживания останутся между нами. Договорились?       — Прямо могу всё, что угодно говорить?       Он настолько теплый и располагающий, что мне кажется это чем-то не естественным. За последний год я привык слышать в свой адрес нечто другое и теперь то, что я видел перед собой, вызывало во мне ступор. Он был таким, потому что это было его работой или он, правда, искренне беспокоился обо мне? И чего ради бы ему беспокоиться обо мне? Он ведь видел меня впервые. Я всё таращился на него и не мог никак понять, можно ли ему доверять или нет. Я бегал взглядом по нему туда-сюда и не мог никак не решить, стоит ему вываливать всё, что у меня накипело или это будет слишком.       — Понимаю, Эйдан, ты видишь меня впервые и тебе может быть сложно делиться со мной чем-то сокровенным. Поэтому, для начала, предлагаю познакомиться. Давай сделаем так. Я расскажу немного о себе, а затем ты расскажешь о себе то, что посчитаешь нужным, хорошо?       — Хорошо, — я киваю. Он словно читал мои мысли, — отличная идея.       — Я начну. Мне двадцать четыре. Я приехал из Торонто два года назад по программе обмена и, в конце концов, решил остаться здесь. Больше всего я обожаю в Ванкувере ночные набережные, «бивер тейлс» и мороженое с кленовым сиропом. У меня дома две игуаны, их зовут Марко и Поло, и даже не спрашивай почему. Мои родные остались в Торонто, однако приезжают в Ванкувер каждое Рождество и дарят глупые шарфы с оленями, которые я не ношу, но уже могу спокойно начать коллекционировать. Сами они из Ирландии, но всю жизнь прожили в Канаде. Я люблю дальние поездки и ненавижу, когда меня называют мистер МакГлен, — Лоу улыбается этой теплой улыбкой, когда заканчивает, а затем предлагает мне рассказать о себе.       — Ого… — а я не замечаю, как на моём лице появляется улыбка после его рассказа, — а мне тринадцать. Всю жизнь я прожил в Уайт Рок. В нашей семье я был четвертым, а всего нас было пятеро. Мой брат и мама умерли по моей вине, и с тех пор моя жизнь превратилась в ад. Раньше я много чего любил, а сейчас мечтаю просто исчезнуть. Я до безумия боюсь воды, но при этом очень люблю набережные. Отец запретил мне выходить из дома, поэтому теперь я не могу к ним ездить, хотя раньше делал это каждый день. Из еды я люблю лаймовый пирог, какой готовила моя мама и стю из говядины, мы часто ели его на ужин. Больше всего на свете я ненавижу своих соседей, особенно Рика и Райана, потому что они нападают только тогда, когда перевес на их стороне, а так делают только неудачники или слабаки. А еще ненавижу старуху Глиссан, потому что она заставляет моего отца сдать меня в дом для умалишенных, — в общем, я как завелся, так меня и понесло, словно плотину прорвало, я всё говорил и говорил и заткнуться всё никак не мог. — По правде сказать, я много чего ненавижу, Ханну и Ронни за то, что они обращаются со мной так, взрослых ненавижу за их несправедливость, ненавижу Роял Авеню, потому что там живут одни кретины. И чем сильнее эта ненависть, тем больше вреда мне хочется им причинить. Я ненавижу их всех за то, что они заставляют меня чувствовать себя так. Я даже себя порой ненавижу за этот гнев, потому что не всегда могу с ним совладать. И, кажется, что и этот город я скоро возненавижу, хотя раньше любил его всей душой. И мне паршиво от того, что в мире осталось так мало вещей, которые я по-настоящему люблю. А те вещи, что я люблю, я боюсь до усрачки, вроде набережных, озера Боундари Бэй, куда мы часто ездили всей семьей кататься на коньках или бассейнов. Я раньше так любил плавать в бассейне, словами не описать. У нас дома на заднем дворе есть бассейн… там… утонул Вилли… Господи…       Не замечаю, как вновь погружаюсь в воспоминания того дня и меня вновь накрывает волна этого ужаса. Я будто заново переживаю это, и слезы сами катятся по моему лицу, а мне становится так горько, что становится нечем дышать, Господи. Перед моими глазами встает лицо Вилли уходящее под воду, а моё сердце начинает колотиться в глотке, как и в тот день.       — Могу я тебя обнять, Эйдан? — Лоу протягивает мне бумажный платок, а затем и свою руку, а я, понимая, как мне этого не хватало всё это время, прижимаюсь к нему так крепко, как могу и начинаю рыдать изо всех сил.       Мои плечи содрогались от рыданий, а он крепко держал меня в своих горячих руках и я уже давно позабыл, каково это было, просто получить поддержку. Мы стояли так минут двадцать, не меньше, я вот даже нисколько не преувеличиваю. Мне кажется, я вырыдал все слезы, что у меня вообще были, и теперь ощущал лишь легкость. Злоба ушла, а я чувствовал лишь тепло его тела, его мягкое дыхание над своим ухом и пустоту. Впервые я ощущал пустоту, а не гнев и это было так непривычно.       — Обычно я не такой нытик, ты не подумай, Лоу, — я шмыгаю носом и утираюсь бумажными платочками, коих я перевел уже уйму, хотя еще даже не подошел к концу.       — Ты слишком долго копил в себе эти ужасные переживания, это нормально, что они вышли наружу, Эйдан, — Лоу протягивает мне стакан воды, бегло меня осматривает, смотрит на то, как я сижу, на то, как я раздираю ногтями свои покореженные пальцы, а затем кивает головой. — Я предполагаю, что твои вспышки ярости происходят по этой же причине.       — Из-за того, что я постоянно коплю их?       — Всё верно, из-за этого. Ты не должен их копить. Ты должен начать их сублимировать, свои эмоции.       — Делать что?       — Найти им разумный выход.       Я долго думал над его словами, после того, как вышел за порог его кабинета. И, пожалуй, впервые в жизни, знал, что делать с тем, что сидело внутри меня. В тот день я ушел от Лоу с ощущением такой легкости, какой не испытывал последний год. А когда приходил домой, то ждал этих новых встреч с ним сильнее, чем первое Рождество.       Впервые в моей новой жизни появилось нечто светлое.