До смерти

«Эйдан»       В общем говоря, курс моей психотерапии длился три месяца и сказать тебе по правде, пролетели эти три месяца уж как-то слишком быстро. Я и глазом не успел моргнуть, а уже прощался с Лоу, к которому успел прикипеть всей душой. На наших маленьких сеансах мы могли говорить обо всем на свете, о переживаниях, о мыслях, о любимых блюдах, о музыке, путешествиях и кино, я мог говорить с ним буквально обо всём, он так много знал и всегда готов был слушать меня. Первый в моей жизни человек, который безусловно готов был слушать меня и поддерживать всегда, даже если я вел себя, как последний идиот. Я привык к нему слишком быстро и верил, будто эти встречи не закончатся никогда. Даже нахождение дома в изоляции не особо-то омрачало моё состояние, когда он был рядом. Я был открыт перед ним, как еще не был открыт ни перед кем, кого знал.       — Ты рассказал ему всё, но ты так и не рассказал ему обо мне.       Он был прав, я так и не рассказал ему о голосе в своей голове. Я утаил это, потому что боялся, что он каким-то образом заберет его у меня. А я нуждался в нем больше, чем в ком-либо другом.       — О, правда что ли? Это так трогательно, Эйдан.       — Заткнись! Хватит лезть в мою голову! Не трогай мои мысли!       — Ты, правда, так боишься меня потерять?       — Ты и сам всё знаешь, зачем заставлять меня это говорить?       — Я горжусь тобой, Эйдан, — голос кажется мягче, чем обычно, он буквально шепчет мне в самое ухо.       — Прямо гордишься? Не припомню, чтобы я слышал от тебя нечто подобное. Обычно ты говоришь мне другое.       — Ты встаешь на путь мира, ты большой молодец, — он нежно шептал мне, а у меня мурашки по коже бежали от того, насколько теплым он сейчас был, а затем он добавил то, что меня напугало: — еще чуть-чуть и я тебе не понадоблюсь.       — Постой, что ты имеешь в виду?       — А ты думал, я останусь с тобой навсегда?       — А разве нет?       — Эйдан, я пришел, чтобы поставить тебя на путь мира.       — Зачем мне путь мира, если тебя не будет?       — Затем, что ты обретешь нечто большее, чем просто голос в голове.       — Я не хочу так! Не хочу тебя терять, — когда я говорю об этом, слезы льются сами собой. Да уж, я был эмоциональным подростком, — ты не можешь меня оставить. Ты мне нужен.       — Не заводись, Эйдан. Я пока никуда не ухожу.       Словом, напугал он меня тогда до усрачки, а я всё крутил в своей голове его слова. Я ведь и, правда, думал, что он останется со мной навсегда. И что я буду делать, если его однажды не станет? Снова останусь один? Снова буду ненавидеть этот мир в одиночку?       — Сегодня наша последняя встреча, Эйдан. Скажи, смог ли ты взять для себя нечто полезное за это время? — Лоу, как и прежде, смотрит на меня с привычной для него теплотой и внимательно меня слушает.       — Ты вселил в меня надежду на то, что в мире остались люди, способные не только ненавидеть меня, а это огромного стоит. Я перестал ежесекундно ощущать этот гнев и перестал чувствовать себя одиноким. Честно говоря, эти три месяца были лучшими, что со мной случалось за последние полтора года, и я не знаю, как теперь жить дальше, — когда я говорю об этом, я снова начинаю рыдать. Я смотрю в его нежные, зеленые глаза, которые стали для меня родными и боюсь даже думать о том, что они навсегда исчезнут из моей жизни.       — Могу я тебя обнять, Эйдан?       — Конечно, можешь, зачем ты спрашиваешь? — я шмыгаю носом, а Лоу заключает меня в свои объятия. Я с силой прижимаюсь к нему, втягиваю носом запах его рубашки, пахнущей корицей и тертым шоколадом, и стараюсь запомнить его как можно лучше, — ты не представляешь себе, как мне будет тебя не хватать, Лоу.       — У тебя всё получится, Эйдан, только не опускай руки.       — Спасибо, — я шепчу ему сдавленно, — спасибо за всё.       В тот день я вернулся домой с ощущением полной опустошенности. Я зашел в свою комнату, и она показалась мне еще более одинокой, чем когда-либо, а я понял, что снова остался наедине с собой и своими мыслями, с семьей, которая меня по-прежнему ненавидела и будущим, которого у меня не было. Блеклые стены казались безжизненными, а решетки на окнах, что поставил отец начали давить еще сильнее, хотя раньше я этого и не замечал вовсе.       Поняв, что я не могу там находиться, я решил собрать рюкзак и, как обычно, махнуть в Форест Ноллс к набережной Фрейзер, повидаться с миссис Блэксмит, да и просто развеяться. Я собрал всё, что мне было необходимо — две банки содовой, четыре шоколадных кнопперса и пачку кукурузных снеков, чтобы было чем перекусить в дороге. Я надел свою голубую толстовку, накинул капюшон и был готов.       — Ты куда собрался?       — В каком смысле куда собрался? — я сталкиваюсь в гостиной с отцом, который преграждает мне путь к свободе.       — Я, кажется, запретил тебе выходить из дома.       — Но я ведь прошел курс психотерапии. Лоу сказал, что я в порядке и что у меня нет проблем с головой, как вам всем кажется. В чем дело?       — Ты никуда не пойдешь, Эйдан. То, что ты прошел курс это, конечно, хорошо, но после того, что ты сделал, о выходе на улицу ты можешь забыть.       — Ты это серьезно? У меня уже три месяца не было этих вспышек гнева. Лоу научил меня держать себя в руках. Я не собираюсь никому причинять вреда. Ты же сам видишь.       — Эйдан, ты остаешься дома, и это не обсуждается, — он говорит это равнодушным, монотонным голосом, будто ему плевать, а меня злость берет от всего этого дерьма.       — Эйдан, не кипятись. Может, он прав и тебе пока действительно стоит побыть дома.       — А ты заткнись вообще! — я кричу голосу в своей голове, а мой отец принимает это на свой счет и хватает меня за плечо, шипит мне сквозь зубы:       — Ты сейчас подымешься в свою гребаную комнату и не издашь оттуда больше ни звука, слышишь меня? — его глаза смотрят на меня с привычной для него злостью, с привычной ненавистью.       — Сколько еще ты будешь держать меня взаперти? — я смотрю в его разгневанные глаза, и мне становится страшно от того, что он не позволит мне выйти оттуда вообще.       — Сколько понадобится, столько и буду. Возвращайся наверх!       В тот вечер я был обижен. Сильно обижен. Я вернулся в свою комнату, лег на постель и разрыдался, как малолетка. Мне так хотелось высказаться Лоу, а я остался один и всё это так давило. Голос в голове мне талдычил, что мой отец поступил правильно. У меня было ощущение тогда, будто все против меня. Снова.       На следующий день на входной двери появился новый замок. Я не мог выйти из дома, серьезно? Я пытался найти подходящий ключ в ключнице у двери, но ни один из них так и не подошел. Тогда мне пришла идея воспользоваться окнами. В конце концов, что мне мешало вылезти в окно. Но и тут не вышло.       — Еще замки? Они спятили?       — Твой отец весьма предусмотрителен.       — Какого черта!? — я дергаю гребаную оконную ручку, а она намертво заперта.       То же самое случилось с окнами на кухне и в гостиной. А так же с окнами на втором этаже. Я не мог выйти из чертового дома ни через окна, ни через двери. Я оказался запрет внутри наедине с собой и своим быстро растущим чувством злости. Я ощущал, как мое тело наливается этим знакомым огнем, который я давно погасил и он начинал брать надо мной верх.       — Эйдан, возьми в себя в руки.       — Черта с два! Я должен отсюда выйти!       — Вспомни, чему тебя учил Лоу. Ты должен успокоиться. Закрой глаза. Сделай глубокий вдох, Эйдан.       — Иди ты к черту! Они не могут со мной так поступить! Я имею право на свободу! Суд выразился вполне ясно — три месяца психотерапии, а не домашний арест!       — Не заводись, прошу, Эйдан, это ничем хорошим не кончится, ты же знаешь.       — Я не должен сидеть взаперти! Я ничего не сделал! — я кричу всё громче, а гнев в моей голове растет с каждой секундой.       Я оглядываюсь в поисках того, чем можно открыть либо дверь, либо окна, но не нахожу ничего подходящего. Голос в моей голове всё никак не унимается, становясь лишь громче. Я мечусь по дому, пытаясь найти лазейку к свободе, а этот чертов голос становится оглушительным.       — Не делай этого, Эйдан! Ты должен остаться дома! Ты сейчас снова напросишься на неприятности!       — Мне надоело сидеть взаперти! Я уже три месяца улицу не видел! Это ненормально! Я ни в чем не виноват, чтобы терпеть это дерьмо! — мой крик становится громче, а гнев еще сильнее. Эти ублюдки изолировали меня, словно какую-то проблему. А проблемой здесь был далеко не я даже. Какого черта они поступали со мной так несправедливо и сколько еще это будет продолжаться?       Не найдя ничего подходящего, я хватаю кочергу от камина, крепко сжимаю ее в руке и размахиваясь, бью ею прямо в окно гостиной. Окно трескается, но не разбивается. Голос становится громче, но я его игнорирую. Заношу руку вверх и наношу еще один удар. Стекла летят наружу, поблескивая на солнце, а я чувствую легкое дуновение свежего ветра, пахнущего молодой цветущей вишней.       — Какого черта ты наделал, Эйдан!?       — Ты должен мне помогать вообще-то, а ты только и делаешь, что говоришь под руку.       Я откидываю кочергу, хватаю свой рюкзак и вылезаю в треснувшее окно. Сажусь на велик, что стоит во дворике перед домом и уезжаю прочь по привычному маршруту. Я знаю, что вечером мне конец. Но мне в любом случае конец, как ни посмотри. Так ведь?       Сложно описать словами, как я был счастлив, после трехмесячного заточения дома, вырваться, наконец, на свободу. Эти места и люди, я так от всего отвык, что на мгновение меня всё это напугало. Вся эта жизнь, что кипела на улицах Уайт Рок, была буквально осязаемой, и в какой-то момент мне захотелось слиться с ними со всеми и стать ее частью.       — Думаешь, твой отец останется доволен?       — Мне насрать. Он поступает неправильно. Почему я должен его слушать? Ты сам слышал судью. Почему я должен сидеть в изоляции? Это его, вообще, надо посадить за то, что он держит меня против моей воли, ясно?       — И где ты этих глупостей набрался, Эйдан?       — Сам ты глупый, почитай юридическое право, болван.       У меня, может, и были проблемы с эмоциями, но ведь не с интеллектом. Свои права я знал, так что то, что делал мой отец, было не иначе, чем самоуправством. Он боялся за свою задницу и за наш семейный бюджет, поэтому придумывал все эти дурацкие меры, на которые даже не имел прав. И будь я дважды проклят, если позволю ему помыкать моей свободой.       — Ты такой дурачок, Эйдан. Ты обязательно напросишься на неприятности.       — А ты так и будешь меня постоянно демотивировать или станешь, наконец, для меня хоть какой-то поддержкой?       — Я уже предлагал тебе пойти по пути мира?       — О, Гоо-о-оспади, заткнись ты уже! — я буквально завываю, когда слышу про чертов путь мира и прибавляю скорости.       Мы проскакиваем Лэнгли, за ним Уиллоубрук, пока не оказываемся в Форест Ноллс, а вскоре и Форт Лэнгли, откуда до набережной Фрейзер рукой подать. Мне даже кажется, будто здесь всё изменилось, как-будто сам район стал другим, более людным, более живым, более ярким. А может, мне лишь так казалось после трехмесячного заточения среди блеклых стен.       — Черт, как же мне этого не хватало, ты бы знал.       — О, Эйдан, я знал.       — Тогда зачем ты меня останавливал?       — Я слишком за тебя беспокоюсь. Ты ведь такой бестолковый.       — Эй, давай полегче!       — Нет, серьезно, ты пропадешь без меня.       Я останавливаюсь на берегу набережной Фрейзер и окидываю взглядом холодную водную гладь, от которой у меня мороз бежит по коже. До чего она меня пугает. Буквально в дрожь бросает от этой чертовой воды. Но в то же время так завораживает. До чего же много воды, Господи Боже!       Вдыхаю полной грудью свежий речной запах, он смешивается с запахом жареной курочки, что тянется с закусочной «Форт Паб» и запахом еловых шишек из парка Ривер Уолк. Этот родной и знакомый запах. Он так успокаивает меня, что весь мой гнев, который я вез сюда всю дорогу, словно исчезает вместе с ветром.       — Ты тогда сказал мне правду?       — О том, что я исчезну?       — Да, об этом. Это правда?       — Я исчезну, как только поставлю тебя на путь мира, Эйдан.       — Что, если я на него не встану?       — Значит, до конца жизни ты так и останешься придурком с голосом в голове.       — Что ж, я согласен на это, — я смеюсь сам с собой, а парнишка, что стоял неподалеку, посмотрел на меня, как на недоумка. Черт, совсем забываю, что я один, — но если без шуток, это правда? — Правда.       Разве я мог его оставить? Разве я мог позволить ему уйти? Если я пойду по пути мира, я его потеряю и тогда останусь совсем один. И на кой черт мне это надо было? На кой черт мне сдался путь, который вел меня к одиночеству?       — Это единственный путь, который ведет тебя к нормальному будущему, Эйдан.       — Я не хочу остаться один, — когда я говорю об этом, у меня ком встает поперек глотки. А что будет, если я и, в самом деле, останусь один? Я совсем свихнусь?       — Не пробовал обзавестись друзьями, Эйдан?       — Меня ненавидит долбанная половина Уайт Рок, а отец насильно держит меня взаперти. А теперь пораскинь мозгами хоть немного!       Сколько себя помню, у меня никогда не было друзей. Друзей в обычном понимании этого слова, с которыми вы вместе гоняете на великах по улице, с которыми вы вместе трескаете чизбургеры, с которыми вместе сбегаете от родителей на ночь и строите подвесные домики на деревьях. С которыми разглядываете журналы с голыми девками и хихикаете, как отсталые. С которыми вместе собираетесь, чтобы сделать очередной школьный проект. Такие друзья, с которыми весь мир для тебя кажется крошечным.       В детстве всё своё время я проводил с матерью и Вилли и в моём маленьком мире были лишь они. Они были и моими друзьями и моей семьей и моими родными. Людьми, самыми близкими, какие только могли быть в моем окружении. А теперь…       — Блять, ну почему они… — я вытираю мокрые глаза тыльной стороной ладони, а мне снова становится так же больно, как и в тот день. Эта боль такая сильная, что мне нечем дышать. Я хватаю ртом воздух, а эти гребаные рыдания вырываются из меня наружу. Почему моя жизнь должна быть именно такой? Почему моя?       Я жалел себя до самого обеда и даже забыл про голод, а после мы с моим голосом в голове отправились через Карволт, по прямой до Гилфорда, что находился в северо-восточной части Суррей — провинциального городка. Там можно было вдоволь накататься на велике и отведать «бивер тейлс», о котором говорил Лоу. Это такие пончики с разными начинками, только у них нет дырки, как у пончиков и на пончики-то они совсем не похожи, но готовятся примерно так же. Я вспоминал о Лоу всякий раз, когда заказывал их в придорожных дайнерах, и всякий раз мне становилось так паршиво.       Завтра у Лоу последний рабочий день в исправительном центре, а после он уедет обратно в Ванкувер. Его дом находится в Западном Пойнт Грее и от Уайт Рок это чертова уйма миль пути. Я пообещал ему, что завтра провожу его в дорогу, а он не стал сопротивляться. Да и вряд ли бы смог.       Вернулся домой я лишь затемно, но отец встретил меня буквально с порога. По одному лишь его выражению лица я понял — мне конец. Он буравил меня своим взглядом, а я и слова сказать не мог. Я видел, как от злости сжимаются его кулаки. Видел, как он сдерживается из последних сил, лишь бы не оторвать мне башку, а я смотрел на него придавлено и в своей голове уже готовил линию защиты. А прежде, чем он начал, я выпалил:       — Ты не имел на это права!       — Лучше закрой рот, Эйдан. Прекрати его провоцировать.       — Это нечестно! Ты держишь меня здесь насильно! Это противозаконно! — я кричу ему на всю гостиную, даже не дав слова сказать, а он меня, в общем-то, слушать и не стал.       Отец с ходу влупил мне по лицу, что было сил, а затем схватил за волосы. Корни заныли, а я даже понять ничего не успел, как оказался на полу. А затем он, молча, сжал мои волосы и потащил по полу вверх по лестнице. Я цеплялся за его руки и орал, как резанный, а он будто и не слышал меня вовсе.       — Папа! Пожалуйста! Отпусти! Ты не можешь! Это нечестно!       Он не реагирует на меня вообще никак. Просто продолжает дальше тащить меня по ступенькам, а его пальцы лишь сильнее сжимают мои волосы, пока эта боль не становится почти невыносимой. Упираюсь ногами, цепляюсь за его руки, а дверь к свободе оказывается всё дальше от меня. Неужели я снова окажусь в этих блеклых стенах?       — Ты не можешь со мной так поступить! Я ничего не сделал! Я ни в чем не виноват, папа!       На мой крик из своих комнат выходят Ронни и Ханна, я протягиваю к ним руку, прося о помощи, а они таращатся мне вслед, но не спешат ничего делать. Чертовы предатели.       — Пожалуйста, папа, хватит! Прошу! Я не хочу обратно! Я не хочу туда! Мне там плохо, пожалуйста!       Отец с силой заталкивает меня обратно в мою мрачную, блеклую комнату, наполненную этой давящей гнетущей пустотой, а затем заходит за мной следом, наклоняется ко мне ближе, хватает за подбородок и заставляет смотреть в свое лицо. Его глаза, казалось, налиты кровью, подбородок от злости дрожит, а руки трясутся. Я всё еще думаю о том, что я так и не смогу попрощаться с Лоу. Так и не смогу сдержать своё обещание. А отец не отрывает от меня своего озверевшего взгляда, а затем шипит мне сквозь зубы злобным, скрежещущим тоном:       — Ты больше не выйдешь из этой комнаты! НИКОГДА!