До смерти

      «Эйдан»       Сказать тебе честно, поначалу я думал, что он просто вышел из себя из-за разбитого окна. Вроде как, снова лишние траты, а у нашей семьи с каждым днем средств к существованию становилось всё меньше из-за судов, из-за долгов и того, что отец всё чаще начал пропускать работу, в основном из-за того, что много пил и его перестали допускать до серьезных операций. Казалось, он до сих пор не мог оправиться после смерти мамы и Вилли, и его запои начали напоминать манию. Отец не выпустил меня ни на следующее утро, ни на следующий день, ни через неделю.       Я колотил в дверь, пока не разбивал себе руки, а меня никто и не думал выпускать. В тот вечер, он как затащил меня в комнату, так эта чертова дверь и не открывалась, кроме как для того, чтобы передать мне еду.       Очень скоро я понял, что кричать и долбить в дверь бесполезно. Им было плевать. Они заперли меня здесь, как какое-то дикое животное и для них это казалось нормальным. А я в ужасе смотрел сквозь решетку на голубое небо и до смерти боялся того, что сгнию здесь в одиночестве.       — Я не верю, что они так поступили, — я мотаю головой. Я верю, что они так поступили, просто принимать это не хочу. Мне невыносимо было думать о том, что моя семья вообще способна на такое.       — Отец сделал это не со зла, ты же понимаешь, Эйдан.       — В каком гребаном мире это вообще нормально!? Я, блять, живой человек, почему они держат меня здесь!? — я цепляюсь за прутья решетки и пытаюсь звать на помощь в сотый или двухсотый чертов раз. Старуха Глиссан задирает свою башку и кричит мне что-то вроде «Давно пора было тебя запереть».       — Закрой свой поганый рот, старая сука! — я рычу ей сквозь решетку.       — Вот я об этом и говорю, молодой человек.       — Тебе повезло, что я здесь, а не там, ты, гадина!       — Эйдан, прекрати, ты ведешь себя, как кретин.       Протягиваю руку сквозь решетку и хватаю воздух, представляя, что эта ее тощая глотка, а она ёжится и уходит прочь, старая кляча, мать ее.       После того, как старуха Глиссан появилась под нашими окнами, все прочие соседи начали шушукаться, а вскоре и они, проходя мимо нашего дома, пытались заглянуть в моё окно. Тогда я думал, что хоть кто-то из них заметит, что что-то не так и поможет мне. Но эти сраные ублюдки только ходили туда-сюда, и им было плевать ровно так же, как и моему отцу. Они ходили все с таким видом, будто меня давно пора было посадить под замок, а еще удивлялись, почему мой отец не сделал этого раньше.       Тогда я понял, что ни от кого из этих долбанных выродков помощи мне не дождаться. А спустя еще неделю их чертовы дети начали ходить к нам во двор и издеваться надо мной, а я злился на них просто до безумия.       — Что, говнюк, теперь не такой бойкий!? — Лукас стоит на нашем газоне и орет, задирая голову вверх, а мне хочется сжечь его дотла.       — Ты, выродок, я сожгу тебя, как только выйду отсюда! — я кричу ему через прутья решетки.       — Эйдан, ну хватит, ты совсем не держишь себя в руках.       — Пошел к черту! — я игнорирую голос в голове.       — Тебе повезло, что тебя заперли, иначе я бы отрезал твою наглую башку, Эйдан! — Рик кричит мне сквозь зубы. Его лицо после того поджога выглядело так, будто его пережевали и выплюнули, отвратительное зрелище, просто жуть, серьезно тебе говорю, я и не ожидал, что так получится, когда поджег его волосы.       — Твою мать, ну ты и уродец, Господи Иисусе. Эй, как ты теперь будешь жить с такой рожей, Рик!? — я кричу сквозь решетку и смеюсь, хотя мне не очень-то и смешно, если честно. Я делаю это, чтобы их всех позлить. А так мне совсем не смешно. Вот вообще ни капли.       — Только выйди и тебе хана, Эйдан!       — Эйдан, прекрати их провоцировать. Это не приведет ни к чему хорошему.       — Ты еще не понял, что мой путь обречен? Ничего хорошего у меня уже никогда не будет, так что насрать!       Две недели я собачился с ними, сидя за решеткой своей собственной комнаты-камеры. И с каждым днем мне становилось всё менее весело, ведь никто меня выпускать так и не думал, а моё время утекало, словно песок.       Близился мой четырнадцатый день рождения, и я был уверен, что уж на него-то меня выпустят, вроде как, хватит, наверное, надо мной издеваться. Но когда стукнуло 31 марта, дверь в мою комнату-камеру так и осталась запертой. Всё утро я колотил в дверь, а к обеду отец принес мне маленький шоколадный маффин со свечкой. Это что, издевка такая? Я смотрел на него, на маффин, снова на него, а слезы сами катились по моим щекам.       — Умоляю тебя, выпусти меня, я с ума здесь схожу. Пожалуйста, — я смотрел на него мятными, стеклянными глазами, а он покачал головой и сказал мне лишь одно единственное слово:       — Прости.       А затем ушел, заперев за собой дверь, а я разрыдался, что было сил. В тот день я так и не вышел. И на следующий день тоже. И даже на следующий месяц… тоже.       — Это не может дальше продолжаться. Мы должны что-то сделать.       — Соседи отказались тебя слушать и, надо сказать, ты всё для этого сделал.       — Это не может продолжаться… — а я глядел в одну точку и всё повторял, как заведенный, будто не веря в то, что это происходит, — это не может продолжаться. Это не может продолжаться.       — Не сходи с ума, Эйдан.       А некоторое время спустя наши семейные счета оказались пусты. То есть совсем. Я слышал, как отец говорил об этом через стенку. Каждый день ему названивали кредиторы. Отец был вынужден залезать в кредиты, а затем и в новые кредиты, чтобы погасить старые. Финансовые проблемы росли, словно снежный ком и в какой-то момент просто обрушились на нашу семью. Теперь ни то, что Ханна и Санни вынуждены были забыть об учебе в Университете Фрейзера, но и Ронни, который после учебы мечтал переехать в Ванкувер.       Всё чаще я слышал, как отец напивается и рыдает. Слышал, как плачет в своей спальне Санни, как злится Ронни и Ханна, слышал, как рушится наша семья, но сделать с этим ничего не мог. Да и, сказать тебе по правде, не особо-то и хотел. Я был зол на них до безумия, и моя злость была единственным, что еще держало меня на плаву.       Время шло, а я всё торчал в этих стенах, и казалось, будто это не кончится никогда. Я просидел там всю весну, за ней всё лето, всю осень, когда наступила зима, я был на пределе. Мои нервы уже не выдерживали, а психика, казалось, вот-вот откажет. И если бы не голос в моей голове, я бы давно сошел с ума. Эти проклятые стены снились мне каждую ночь. Мне снилось, как они сдавливают меня и, в конце концов, от меня не остается ничего. Меня начали мучить кошмары. В какой-то момент я даже перестал есть, но голос в голове вынудил меня этого не делать. Он сказал, что я нужен ему, и я растаял. Я решил остаться.       — Мы должны выбраться отсюда. Я больше не выдержу. Ни дня больше не выдержу, — я смотрю на небо сквозь решетку в своем окне, и мне становится так больно. Уже почти год я не видел его иначе, чем через гребаную решетку.       — Ты справишься, Эйдан. Ты сильный.        Вчера я слышал жуткий стук в дверь, похоже, это были те ребята, что выбирают долги, а мой отец, похоже, прилично так вляпался. Я, конечно, гад, но эта мысль меня порадовала. Мне захотелось, чтобы они выбили из него всё дерьмо за всё то, что он со мной сделал. За всё это. И всё равно мне казалось, что этого было бы мало.       — Он должен поплатиться.       — Он твой отец, как ты можешь так говорить.       — А я его сын, как он может со мной так поступать?       Сегодняшней ночью отец снова рыдал и пил, а его слезы перестали теперь вызывать во мне жалость. Этот ублюдок оказался в такой ситуации, потому что поступил так, как не должен был. А остаток ночи он произносил имя моей матери в пьяном бреду, а мне вновь стало тошно. Если бы она только была жива, всё было бы иначе. Я начинаю думать об этом слишком часто.       Каждый мой день был похож на предыдущий, и каждый из них тянулся словно вечность. Отец приносил мне разве что учебную литературу и всё своё свободное время я тратил на учебу, хотя и понимал, что в жизни мне это уже точно не понадобится, потому что с тем прошлым, что я тащил за собой, у меня уже не было никакого нормального будущего. Но голос в моей голове утверждал обратное, и всё равно, я ему не верил.       — Разве у тебя нет мечты, Эйдан?       — А ты не видишь ответ в моей голове?       — Не вижу, выходит, что ее нет?       А я впервые, пожалуй, задумался, а чего я, собственно, хотел. О чем я мечтал? Выбраться наружу? Нет, это было желанием. Сильным, но желанием. А если говорить о мечте, какой бы она могла быть, моя мечта? Я мысленно оглядывался назад и не видел в своем прошлом ничего хорошего. Мои воспоминания были исключительно дерьмовыми, а это место вызывало лишь тошноту и ужас. А когда я представлял себя на свободе, я не понимал даже в своем воображении, что мне с ней делать. Быть может, уехать подальше отсюда и начать новую жизнь? Но какую? А может…       — Я знаю, чего я хочу…       Это желание будто ударило меня током. Я ощутил его от кончиков волос до самых пальцев.       — Нет, не произноси это, Эйдан.       — Я хочу…       — Эйдан, прошу, не говори это.       — Я хочу сжечь их всех дотла.       Эта идея в моей голове сначала зажглась маленьким огоньком, пока ее пламя не начало распространяться по всему моему сознанию. Этот огонь заполнил мои мысли и моё время, а я не мог больше отпустить эту идею, настолько я был зол на всех этих ублюдков. Голос в моей голове пытался остановить меня и чем чаще он это делал, тем сильнее разгорался этот огонь внутри меня. Целыми днями я только и думал над тем, как мне выбраться. Окна и двери не вариант. Значит, я должен либо поджечь всё, либо затопить. Других вариантов нет.       — И как ты собираешься разжечь огонь?       — Значит, затоплю их нахрен, — я вскакиваю с подоконника и иду в ванную, поворачиваю холодный вентиль на максимум.       — Клянусь Богом, он заколотит тебе ванную, и ты будешь ходить в ведро, как придурок. Ты хоть подумал о последствиях, Эйдан?       — Срать мне на последствия. У меня уже нервы сдают! Я не могу здесь больше находиться, черт бы тебя подрал!       — Ты ничего этим не добьешься.       — Да неужели? Раз такой умный, так подкинь мне идей!       — Нет уж, я в этом не участвую.       — Кто бы сомневался.       Я закручиваю вентиль обратно. Вода не вариант. Не мой вариант. В моем воображении всё выглядит по-другому. В моем воображении они горят. Я оглядываю ванную. Ванная, пара флаконов с шампунем, полка с тюбиком зубной пасты, одинокой щеткой и висящим рядом полотенцем. Ничего подходящего. Прохожу обратно в комнату, сажусь на постель и оглядываю свою спальню беглым взглядом. Шарюсь по карманам. Внутри пустая отцовская зажигалка, которая уже давно не работает. Я чиркаю ею пару раз. Ничего. Ни искры. Откладываю ее в сторону. Телевизор. Навесная лампа. Единственные источники электричества в комнате. Как оттуда извлечь огонь?       — Ты в этом что-нибудь понимаешь?       — Даже если бы и понимал, я бы тебе ничего не сказал.       Лезу в ящик письменного стола, шарю в нем рукой, пытаясь извлечь что-нибудь подходящее. Ножницы для бумаги. Пойдет. Беру в руки, отодвигаю телевизор. Выдергиваю шнур из розетки.       — Ты не боишься, что тебя самого ударит током, Эйдан?       — Если и ударит, то какая разница? Ну умру, подумаешь. Не сильно много потеряю.       Жизнь — дерьмовая штука, не понимаю, почему все говорят об обратном. Пытаюсь подрезать шнур маленькими ножницами, чтобы оголить провода. Выходит с первого раза.       — Как тебе такая физика, говнюк?       — Эйдан, ты совершаешь ужасную ошибку.       Вилка буквально болтается на шнуре. Я выключаю телевизор на кнопку и втыкаю вилку в розетку. А затем снова тыкаю на кнопку включения. Проверяю результат. Результат, с виду, нулевой. Но когда я берусь на провод и немного двигаю им, то место надреза начинает искрить. Получилось?       Возвращаюсь к столу и хватаю лист бумаги, скручиваю его в длинную продолговатую полоску и прикасаюсь к месту надреза, снова двигаю проводом, и он вновь начинает искрить.       — Эйдан, прекрати. Клянусь, у тебя будут просто охренительные проблемы.       — Может, ты помолчишь уже и позволишь мне вызволить нас отсюда?       — Это не кончится ничем хорошим, Эйдан.       — Это и не должно кончиться ничем хорошим, ты еще не понял?       В общем, я провозился с этим чертовым проводом почти час, прежде, чем он начал дымить. Моё сердце замерло, руки дрожали мелкой дрожью, а я перестал дышать, лишь бы не сбить настрой. Еще мгновение и первая крупная искра осела на бумаге, я перестал моргать, затаил дыхание, а маленький огонек медленно разгорался в моих руках. И с этим огнем разгоралось что-то и во мне самом.       — Эйдан, остановись. Мать твою, не делай этого.       — Закрой свой рот и не сбивай меня, — я несу маленький горящий огонек к входной двери, боясь его погасить.       Аккуратно сажусь на корточки и подношу его к дверному проему между полом. Мельком заглядываю внутрь, проверяя, нет ли там никого. Хотя, вряд ли, сейчас было уже за полночь. Едва ли они самостоятельно заметят, как полыхает наш дом.       — Ты и сам можешь сгореть в своем собственном огне, тебя это не пугает?       — Мне плевать. Уже лучше сгореть, чем жить так.       — Если мы сгорим, то сгорим вместе, Эйдан.       — Скажи, это ведь так трогательно? — я улыбаюсь сам себе.       Огонь разгорается всё сильнее, а я проталкиваю продолговатую горящую бумажку под дверной проем, стараясь протолкнуть ее дальше от своей комнаты-камеры. А сам спешу схватить с постели покрывало и заткнуть им дверной проем, чтобы дым не шел внутрь и я не задохнулся бы раньше времени. После хватаю со стола изоленту и наспех пытаюсь заклеить дверные щели. Я заклеиваю всё, куда может проникнуть дым. Клею изоленту поверх в несколько слоев, чтобы наверняка. Следом за этим открываю окна настежь, чтобы не задохнуться от угарного газа и сажусь на подоконник. Мое сердце колотится, как безумное. Я знаю, что это было сумасшествием, я знаю, что мог сгореть сам. Но жить так дальше было просто физически невозможно. Сидеть в этих стенах, зная, что ты теряешь свою жизнь день за днем. Эта мысль была для меня невыносима.       — Что ты натворил, Боже, Эйдан!       — Хватит паниковать уже! Назад пути нет.       — Это не путь мира, Эйдан. Не путь мира.       — Ты прав, ни хрена вообще не путь мира… - я киваю головой, — но и они путем мира не шли. Никогда не шли им. Ты сам всё видел. Я в очередной раз лишь защищаюсь.       И я, правда, так думал. Честно. До сих пор считал, что защищался. Я сжигал их, защищаясь. Я причинял другим вред, защищаясь. Причинял им всем боль, защищаясь.       Я слезаю с подоконника и подхожу к двери, прикладываю ухо и прислушиваюсь. Я слышу треск, слышу, как горит огонь, я чувствую его тепло, когда прикасаюсь к двери кончиками пальцев. Кажется, будто чувствую. И внутри мне становится тепло.       — Ты должен разбудить их, Эйдан.       — Черта с два!       — Разбуди их, Эйдан! Пока еще не поздно!       — Не стану!       — Не дай им умереть! — голос становится громче, а я снова зажимаю уши, будто это мне чем-то поможет.       — Заткнись, не шуми!       — Не дай им умереть, Эйдан! Разбуди их! Разбуди! Еще не поздно! — голос становится таким же оглушительным, как тогда, когда я поджег дом старухи Глиссан или когда колотил Лукаса. Всякий раз, когда я оказываюсь настолько близко к тому, чтобы причинить кому-то вред, он становится оглушительным. Настолько громким, что у меня в ушах звенит и кажется, будто они сейчас лопнут, а он никак не унимается, — Эйдан! Останови это! Это не путь мира! Ты их убиваешь! Остановись! Ты должен остановиться!       — Ни за что!       — Остановись! Остановись! Спасти их, Эйдан!       — Да заткнись ты уже к черту, — я сильнее прижимаю ладони к ушам, но результата никакого, он визжит так, что кажется, будто у меня перепонки сейчас треснут. Голова раскалывается от боли, когда он так визжит, а я не знаю, как унять этот чертов крик в своей голове.       — Ты должен остановиться! Ты должен прекратить это! Ты должен, Эйдан!       — Я никому ни хрена не должен! — от боли я начинаю кататься по полу и хвататься за голову, настолько она сильная. За всё время, что я жил с этим голосом, он еще никогда так не кричал. Тогда он напугал меня до безумия, а я боялся, что он никогда не утихнет. Что навсегда зависнет и так и будет кричать, пока не сведет меня с ума.       Но когда пламя охватило дом, он замолк. Единственное, что он тогда мне сказал: «Что же ты натворил, Эйдан», он сказал это с такой интонацией, что мне стало его жалко. Мне на самом деле стало перед ним стыдно. Перед ним, а не перед ними. И это чувство я запомнил навсегда.       Через несколько минут я услышал их крики. Крики Ханны и Санни, их спальня загорелась первой, следом горела спальня Ронни и папы. А я цеплялся за решетки и хватал ртом воздух, боясь, что мне его не хватит, когда огонь подступится и к моей комнате-камере. Нечеловеческий крик Санни казался безумным. Он напугал меня до смерти. И ведь Санни я не желал зла. Я был обижен на нее, но не более. Меньше всего я хотел, чтобы умерла она. И в какой-то момент, я возненавидел себя за это. Она не должна была умереть. Они — да. Но не она. Зачем я с ней так поступил?       — Прости меня, — я рыдаю, цепляясь за решетки, и продолжаю хватать ртом воздух. В отражении стоящих напротив машин я вижу, как горит наш дом. Как полыхает его крыша, как включается свет в соседских окнах. Как улица заполняется людьми, слышу, как кричит Ронни, как от боли визжит Ханна, я слышу их безумные крики, и этот огонь внутри меня постепенно гаснет. Злость будто сходит на нет, а мне становится так спокойно, где-то глубоко внутри.       Чувствую тонкий запах гари, а вскоре слышу пожарные мигалки, разносящиеся с другого конца Роял Авеню. Соседей у нашего дома становится всё больше, многие из них несут ведра с водой и пытаются потушить огонь. Крики моих сестер становятся еще громче, а я прислушиваюсь к ним и не понимаю — почему я не слышу крика отца? Он ведь был дома, почему же его не слышно?       — Эйдан!? Ты живой!? — старый мистер Гилберт кричит мне, махая рукой.       — Помогите мне, прошу вас! — а я тяну к ним руки сквозь металлические прутья и кричу, насколько хватает сил, — пожалуйста! Помогите!       Пожарные мигалки становятся ближе, а соседей всё больше и больше. Они бегают со своими ведрами, но это вообще не помогает. Огонь полыхает уже из всех окон. Огонь окутал дверь в мою комнату. Я слышал, как трещат доски с той стороны. Моя комната-камера, вслед за остальными, медленно, но верно наполняется едким дымом.       Когда подъезжает пожарная машина, я уже не слышу голосов своих сестер. Больше не слышу голоса Ронни. Я слышу лишь своё собственное сердце, которое готово выскочить из глотки. Слышу стук крови в ушах, который становится безумным. Слышу, как мой голос в голове повторяет снова и снова:       — Что же ты натворил, Эйдан.       Раз за разом:       — Что же ты натворил, Эйдан.       Опять и опять:       — Что же ты натворил, Эйдан.       Я слышу его отголоски в глубине своего сознания и понимаю, что совершил нечто безумное. Нечто большее, чем просто месть за испорченную жизнь. Нечто большее, чем убийство своей собственной семьи. Огонь этой бесконечной ярости гаснет в моей голове, а всё, что мне остается после него — это сожаление. Сожаление, что я поступил так, а не иначе.        — Что я натворил.