До смерти

      «Эйдан»       В больнице я узнал, что Санни и папа погибли в том пожаре. Комната Санни загорелась первой, а папа был так пьян, что даже не смог проснуться, когда всё началось. Ханна оказалась прикована к инвалидному креслу, потому что ее ноги придавило полыхающим шкафом, а она так и не смогла выбраться из-под него. Ронни отделался ожогами, но остался цел. А я когда слышал это, не мог поверить в то, что это сотворил я. Я уничтожил свою семью, как того и хотел и сейчас не понимал, как я вообще мог этого желать.       В моей голове проносилась куча мыслей — что теперь будет? Как теперь вернуться домой? И будет ли теперь у меня вообще дом? Что скажет Ханна и Ронни? Они будут считать, что это сделал я? Они смогут доказать поджог? Меня ждет смертная казнь? Я сгнию в тюрьме? Куда нас отправят теперь? В детский дом? Вряд ли Ханну отправят в детский дом, ей ведь через месяц будет восемнадцать. Как она будет жить, она ведь даже не ходит теперь? А Ронни? Его отправят в интернат? Вместе со мной? Мы ведь несовершеннолетние еще. Какой теперь будет моя жизнь? И на кой черт я всё это сделал?       — Что ты за чудовище такое, Господи, Эйдан.       — Ты здесь? Боже, я так давно тебя не слышал, — я радуюсь своему голосу в голове словно ребенок.       — Ты бы не задавался сейчас этими чертовыми вопросами, если послушал бы меня тогда.       — Я бы сидел в этих стенах неизвестно сколько.       — Зато все они были бы целы.       — Это всё нечестно, — я мотаю головой, ком встает в глотке, — это всё так нечестно. Я знаю, что поступил неправильно, но и они поступили не лучше.       — Тебе никогда не встать на путь мира.       — Это не мой путь, пойми уже.       Я пытаюсь встать с постели, осматриваю своё тело. На мне ни царапины. Ни единой ссадины после того пожара. Ни единого ожога. Они успели меня вытащить прежде, чем огонь ко мне подобрался. Мой огонь сжег их всех, но не тронул меня. И было в этом нечто символичное.       — У тебя ни капли совести, Эйдан.       — Мне жаль! Жаль, что это произошло, черт бы тебя подрал! Но даже сейчас, оглядываясь назад, я не вижу другого выхода. Я не вижу, что можно было сделать иначе, чтобы избежать этого и при этом вернуть свою свободу.       Сажусь на широкий подоконник и оглядываю ночное небо. Оно кажется таким большим без этих чертовых решеток. Таким объемным. Я уже и забыл, как выглядит мир не через металлические прутья в моей комнате-камере. И он завораживает меня с новой силой.       — Взгляни в глаза правде. Они не должны были меня насильно удерживать. Как ни крути, это преступление. Здесь я жертва, ясно? Мой отец, уж не знаю, какие благие помыслы он преследовал, но поступал неправильно. И ты это знаешь. И я это знаю. Так что хватит мне капать на совесть, недоумок.       — Ты всё еще считаешь себя жертвой?       — А ты не считаешь меня жертвой? — я размахиваю руками, — я не отрицаю своей вины, но моя вина здесь не единственная, пойми ты это, наконец.       Уж не знаю, понял ли меня голос в голове, но замолчал он тогда почти на сутки, а я впервые за долгое время остался наедине с собой. Наутро ко мне пришел коп, но не тот, который допрашивал меня по делу о поджоге дома старухи Глиссан, а другой. Более старый. И вид у него был такой, будто ему это всё уже в край осточертело. Да уж, мне тоже этот проклятый город уже осточертел, будь он на хрен не ладен.       — Эйдан Файнс, верно? — он берет больничный стульчик, ставит его у моей постели спинкой вперед и садится, растопырив ноги. А я всё еще не пойму, почему меня держат в больнице, если у меня нет никаких повреждений.       — Можно просто Эйдан.       — Эйдан, скажи-ка вот что. Меня всё мучает вопрос, — когда он говорит это, то трет свой подбородок и делает такой вид, будто в его голове никак не складываются кое-какие вещи, — когда приехала спасательная бригада, им пришлось сломать твою дверь, потому что она была заперта снаружи. На твоих окнах были решетки, а на всех окнах в доме стояли замки. Из-за этого твоя семья так и не смогла выбраться из дома, когда начался пожар. Они метались по всему дому в поисках выхода, но так и не смогли найти путь наружу. Объясни мне, зачем там были решетки и все эти замки на окнах?       — Последний год отец держал меня взаперти.       — Ты пояснишь, зачем он это делал? — он щурит глаза, внимательно меня слушает.       — После суда с семьей Рика, отцу пришлось выложить огромную кучу денег на его лечение. Он боялся, что я подожгу кого-нибудь еще или натворю что-то, за что ему снова придется отвечать. Наверное, так. Он запер меня, чтобы я не доставлял никому проблем, — ловлю себя на мысли, что до сих пор говорю об этом с обидой, хотя мой отец уже мертв.       — В крови твоего отца нашли огромную дозировку алкоголя. Скажи, он часто пил?       — После смерти мамы почти всегда. Я уже и забыл, когда видел его трезвым.       — Ты предпринимал попытки выбраться из заточения?       — Принимал, а что толку. Весь Роял Авеню меня ненавидел. Всем было плевать.       — Какие именно попытки ты предпринимал, Эйдан? — этот вопрос он задает с какой-то особой интонацией, которая мне не нравится.       — Расскажи ему правду, Эйдан. Расскажи, как ты сжег свою семью, — чертов голос в голове появился «вовремя». Я даже немного опешил от его появления и на секунду завис.       — Эйдан?       — Первый месяц, я постоянно кричал соседям, чтобы они помогли мне, но они все, по-видимому, думали, будто это прикол какой-то. Кто-то говорил, что поделом мне, а потом и вовсе все привыкли, что я сижу взаперти, я уж и не знаю. Я ведь говорю, все эти люди меня ненавидели, им было плевать.       — Расскажи им всё, Эйдан. Ты должен сказать правду.       — Неужели ты так просто смирился? — он облизывает свои губы, снова щурит этот взгляд и спрашивает это с той же интонацией, от которой меня тошнит. Что за чертова интонация? Она явно мне не нравится.       — А что мне оставалось делать? — я переспрашиваю, потому что на самом деле не понимаю, а что еще я мог сделать, чтобы выбраться оттуда? Что?       — Ты точно ничего не хочешь рассказать мне? — он подвигается чуть ближе, так, что я чувствую запах его дезодоранта и эспрессо.       — Еще как хочешь. Давай, расскажи ему, Эйдан.       — Что Вы имеете в виду? — я спрашиваю настороженно и вспоминаю, что я мог упустить. Тот пожар должен был уничтожить всё.       — Ты по любому что-то упустил, лучше признайся сам. Чистосердечное признание, сам знаешь, Эйдан.       Да закрой ты свой рот, мать твою.       — Когда начался пожар, что ты делал?       — Я очень плохо сплю и проснулся сразу, как только почувствовал запах гари. Я подошел к окну и начал звать на помощь. Старый мистер Гилберт меня увидел и начал звать остальных соседей. Вскоре приехали спасатели, а дальше я толком ничего и не помню, наверное, надышался дымом, — когда я заканчиваю, то смотрю в его глаза, убеждаясь, верит он мне или нет. Но этот матерый коп за свою жизнь повидал не один десяток, таких как я, которые лгали ему, глядя в глаза. Он понял, что я лгу ему. С первого взгляда. Это было видно.       Он тяжело вздохнул, а затем полез в свой внутренний карман, извлек оттуда блокнот, пролистал несколько страниц и сказал:       — После пожара был проведен осмотр дома. Твоя комната оказалась нетронутой огнем. Двери были заклеены, а проем заткнут, твоя комната даже не успела заполниться дымом, что говорит о том, что ты не мог почувствовать запах гари, потому что на тот момент он еще не проник в твою комнату.       — Тебе конец, Эйдан.       Черт.       — А теперь самое интересное, — он пролистывает еще пару страниц, а мое сердце замирает от ужаса. Что еще я упустил? — разрез на телевизионном проводе был сделан искусственно, чтобы вызвать короткое замыкание. На это указывает характерный прямой надрез, сделанный подручными средствами, в твоей комнате были найдены канцелярские ножницы для бумаги. Телевизор был куплен недавно и вряд ли бы он сам закоротил, верно?       Мне конец.       — Итак, едем дальше. Проемы в комнате достаточно высокие, чтобы суметь протолкнуть зажженный подручными средствами огонь вглубь коридора. А так как комната сестер Ханны и Санни Файнс сгорела первой, то всё указывает на то, что пожар начался именно с того места, где располагалась твоя спальня. Из чего я делаю вывод, что поджег был вызван намеренно, — он подытоживает, захлопывает свой блокнот, засовывает его обратно во внутренний карман, складывает руки перед собой и говорит: — есть что сказать?       — Черт, а он хорош.       Пути назад больше не было, так?       — Это был я.       — Расскажи мне всё, Эйдан.       И я рассказал. Рассказал про то, что хотел привлечь этим пожаром их внимание. Что я не хотел никому зла, я лишь хотел выбраться наружу. Про то, что, я начал ехать крышей от постоянно давящих на меня стен. Рассказал про то, как утонул Вилли, про то, как сошла с ума моя мама. Про то, как все отвернулись от меня после этого. Про то, как соседские дети начали издеваться надо мной. Про то, как Рик отрезал мне палец, а я спалил его лицо. Рассказал про то, что меня ненавидел весь Роял Авеню и собственная семья. Рассказал про то, что они заперли меня в этих стенах, потому что боялись, что я сожгу кого-нибудь еще. Про боль и обиду, которую я чувствовал ежеминутно и про курс психотерапии, который мне помогал, рассказал ему про Лоу и про то, что я так и не попрощался с ним. Рассказал про свою глубокую ярость, которая затмевает собой всё. Я вывалил всё, что было в моей душе, как тогда на первом сеансе у Лоу. Я всё говорил и говорил и говорил, и никак не мог остановиться, а он всё слушал и слушал, изредка что-то записывая в свой блокнот. А когда я, наконец, закончил, он с сочувствием посмотрел на меня и сказал:       — Когда состоится суд, ты должен рассказать им всё то же самое, что и мне сейчас. Ты меня услышал, Эйдан?       — Да, шеф, — я киваю головой, утираю мокрые щеки, — спасибо.       Когда состоялся суд, я так и сделал. Я выпалил ту же речь, что и в больничной палате, ту же речь, что и в кабинете у Лоу, а весь зал слушал меня, затаив дыхание. И что самое странное, в моих словах не было ни капли лжи.       Тогда в зале суда я впервые увидел покалеченную Ханну, которая теперь передвигалась в кресле-каталке и изуродованного Ронни, треть тела которого была покрыта ожогами. И самое страшное в этом было то, что мне до сих пор казалось, будто они это заслужили.       Здесь собрались почти все наши соседи с Роял Авеню, а я снова был вынужден ловить на себе их презрительные взгляды. Они смотрели на меня, как на чудовище и в их лицах читалось: «Мы знали, что этим всё кончится», а я представлял, как они все горят.       — Суд отправляется для вынесения приговора!       Мне конец. Я знаю это. Мой адвокат сидит рядом, утешительно хлопает меня по плечу и говорит, что меня будут судить не как взрослого, ведь мне всего пятнадцать. Хотя я знаю, что он ошибается. Законодательство Канады говорит о другом, но я благодарен ему за то, что он пытается меня успокоить. Говорит, что у меня еще будет шанс начать новую жизнь. А мне отчего-то кажется, что моя жизнь уже давно закончена.       — Тебе стоило меня послушать, Эйдан.       Я знаю. Стоило. Но уже слишком поздно.       — Куда ты нас втянул, Эйдан.       Я поднимаю взгляд на Ханну, ее руки покрыты множественными ожогами, половина ее лица обгорела и теперь она больше не напоминала ту симпатичную, светловолосую девчонку, какой была когда-то. Ее волосы сгорели, и теперь она носила короткую прическу как те, кто переболел раком и маленькую модную шляпку под тон ее глазам — синюю с повязанной черной лентой. Я едва ее узнал, когда увидел, настолько огонь изуродовал ее прекрасное лицо.       Ронни выглядел ничуть не лучше, разве что передвигался сам. Он смотрел на меня с таким презрением, что казалось, будто в любой момент он может сорваться и наброситься на меня.       — Суд возвращается для оглашения приговора.       Когда все встают, у меня внутри всё замирает. Меня отправят в тюрьму? Черт, они отправят меня в тюрьму. Мои руки начинают трястись, а адвокат снова наклоняется ко мне и шепчет едва слышно:       — Держи себя в руках, Эйдан. До семнадцати лет ты находишься под защитой закона об отправлении правосудия по делам несовершеннолетних. Приговор не будет тяжким.       Судья зачитывает приговор, и весь зал погружается в тишину. Моё сердце готово выскочить из глотки, а все эти выродки продолжают смотреть на меня, как на чудовище. Даже голос в моей голове замолчал. Наверное, вместе со мной ожидал того, насколько сильно теперь изменится моя жизнь.       — Эйдан Файнс, Вы признаны виновным в совершении преступления, предусмотренного…       А дальше я уже ничего не слышу, настолько стук в ушах становится оглушительным. Но вижу, как зал недовольно переглядывается, а затем начинает перешептываться. Их лица становятся еще более агрессивными, а я смотрю на судью и не слышу ни слова, лишь обрывочные фразы моего приговора:       — … отбывание наказания… исправительном центре… лет…       — Что она говорит? — я шепчу себе под нос.       — … до совершеннолетия…       — Черт, Эйдан.       Зал снова недовольно охает, а судья обращается ко мне. Этот грохот в ушах становится тише, а она задает свой вопрос снова:       — Вам понятен приговор?       — Нет… — я мотаю головой, снова и снова, — нет… нет, нет… что со мной будет?       — Отбывать наказание Вы будете в исправительном центре Торонто до наступления совершеннолетия. Вам понятен приговор?       Почти четыре года? Я буду жить в исправительном центре? Адвокат хватает меня в охапку и хлопает по спине, радостно говорит мне на ухо:       — Я же говорил. У тебя еще всё впереди, дружок.       — Ты легко отделался лишь по той причине, что не сказал им правды, Эйдан. Если бы ты сказал, что в ту ночь хотел их всех спалить дотла, тебя бы отправили за решетку.       Голос был прав, так бы оно и было. Но суд счел, что жертвой здесь был я и я был с ним согласен. Они расценили мой поджог как способ защиты против незаконного удержания. Кроме того, мой адвокат доказал, что причиной ожогов и травм, полученных Ханной и Ронни стали запертые на окнах замки и двери, которые мой отец установил для моего незаконного удержания. Не будь их и Санни с папой были бы живы. Не будь их и Ханна с Ронни не пострадали бы так. Однако поджог, всё же, имел место быть, а потому именно за него я отправляюсь в исправительный центр.       Когда я выйду, мне будет девятнадцать. Страшно думать о том, что всю свою юность я проведу в неволе. Из одной бетонной коробки в другую. Изменится ли это хоть когда-нибудь?       — Ты достоин куда большего наказания, ты вообще в курсе? А достоин ли я хоть какого-то наказания за то, в кого они меня превратили?       — Не строй из себя жертву, Эйдан. Ты отвратителен. Я вспоминаю слова мамы. Она всегда мне повторяла, что я не похож на своих братьев и сестер, потому что у меня свой путь. Неужели, об этом пути ты говорила, мама?       Я смотрел на Ханну и Ронни и постоянно спрашивал себя, почему я был таким? Почему именно я? Я так хотел быть такими же, как все они, но не смог. И смогу ли хоть когда-то?       — Твой огонь тебя уничтожит, Эйдан.       — Мой огонь меня спасет.       Когда голос из головы говорит это, я погружаюсь в те далекие времена, когда всё казалось беззаботным. Мы лежали с мамой на траве и ели лаймовый пирог, Вилли совсем еще кроха, плескался в надувном детском бассейне, а мы смотрели вверх на облака и придумывали разные истории.       — Жил-был маленький огонек. Когда он только появился на свет, он был совсем слабым, едва колыхался, его мог сдуть даже самый легкий ветерок… — мама начинает, а я подхватываю.       Таковы были правила, один из нас начинал, а другой додумывал историю.       — И тогда огонек понял, что ему во чтобы то ни стало, нужно стать сильнее. Он съел человека, что его зажег и стал больше, — я продолжаю.       — Огонек понял, как ему выжить в этом мире и решил стать самым могущественным огнем, — мама подхватывает.       — Он стал есть людей одного за другим и становиться больше. Он всё рос и рос. И одних людей ему стало мало! Он начал пожирать их дома, целые улицы! Он стал еще больше. Он был невиданных размеров, и его голод рос вместе с ним! Теперь есть одни улицы для него было мало и он начал пожирать целые города! — я завелся и не мог остановиться, я вскочил и начал красочно описывать, размахивая руками, представляя, будто я и есть этот огонь, — он уничтожал поселения и оставлял после себя лишь выжженную землю! А потом он стал таких гигантских размеров, что начал есть материки. Он съел всех людей, все их дома, пока на земле не осталось ничего, кроме пепла! Он стал таким огромным, размером с солнце, а затем проглотил Землю целиком!       — О, Боже, Эйдан! Какая ужасная история! — мама ежится, словно от холода, — может, придумаем историю повеселее, мой огонек?       — А ты знаешь, зачем огонек хотел стать больше?       — Зачем, милый? — она треплет мои пламенные волосы.       — Чтобы согреть тебя, мама.        Моё имя буквально означает «огонь», звала ли меня мама огоньком поэтому или нет, я не знаю. Но в том возрасте я, правда, хотел ее спасти, хотел защитить ее ото всех и согреть. А по итогу я сожрал всю ее семью, ее дом и ее жизнь.