До смерти

      «Эйдан»       Спустя три года Ронни прислал мне письмо. Первое письмо, которое я от него получил после того, как мы в последний раз виделись в зале суда. Никаких писем до этого я не получал. Ни звонков, ни свиданий, ни духу. Я не видел их обоих уже три года. Я не знал, как они живут и оправились ли они вообще после смерти отца. Смогли ли они восстановить дом, уехали ли они с Роял Авеню или остались там — я не знал ничего. Никаких новостей. Моя семья словно умерла.       — Ты откроешь его?       — Почему он прислал мне письмо именно сейчас?       — Если ты его откроешь, то наверняка узнаешь, Эйдан.       Сказать по правде, мне страшно открывать эти письма из прошлого. За ними словно тянулся этот мрачный след, от которого я давно уже пытался убежать. Я крутил его в своих руках и знал, что ничего хорошего я там не увижу, но всё равно решил вскрыть, потому что неизвестность была для меня еще большим злом.       Я отрываю краешек, извлекаю письмо и разворачиваю. В глаза бросаются ругательства и косой, размашистый почерк с сильным нажимом, от бумаги пахнет табаком. Ничего хорошего я там не увижу, теперь уже наверняка. Я складываю его пополам и кладу обратно в конверт, даже не читая.       — Стой, ты не будешь его читать, Эйдан?       — Ты вообще видел этот агрессивный почерк? Вряд ли там что-то хорошее.       — Но согласись, вряд ли бы он стал писать, если бы у него не случилось ничего серьезного.       — Тогда бы он обратился к кому угодно, но не ко мне.       — Неужели тебе не интересно, Эйдан?       — Черт с тобой. Я сделаю это, — я снова беру в руки конверт, достаю пожелтевшую бумагу и начинаю читать.       «Вчера Ханна покончила с собой. Прямо как мама. Она так и не смогла смириться с мыслью, что проведет всю свою жизнь в изуродованном теле в инвалидной коляске. Три года она провалялась в депрессии, а вчера ее не стало. И в этом виноват ты. Ты убил ее. Ты убил отца. Ты разрушил нашу семью, Эйдан! И будь я проклят, если я дам тебе жить с этим спокойно. Скоро ты отправишься вслед за ними. Я убью тебя, сука!».       Меня будто огрели по голове. Я сидел с этим письмом в руках, перечитывал его раз за разом и поверить не мог. Как же так. Ханны нет? То есть, ее больше совсем нет? Моей сестры нет? Как она могла покончить с собой? В моей памяти она всплывает всё еще красивой и здоровой девчонкой с длинными светлыми волосами и широкой улыбкой с ямочками, похожими на мои. Она больше никогда не будет такой, как в моей памяти?       — Она больше не будет никакой, она мертва, Эйдан.       — Но… ведь… я думал, что она…       — Оправилась? Ты видел вообще, что с ней стало? После такого не оправляются.       — Такого она не заслужила… — я мотаю головой, и мне становится так до боли тошно, так страшно. Всё еще не могу поверить, что она мертва. Как это вообще возможно.       Мой огонь пожирал их одного за другим даже после того, как меня изолировали от общества. Они все были правы — я был гребаным чудовищем.       — Думаешь, это он серьезно написал? Про то, что убьет тебя?       — На его месте я бы убил.       За свою жизнь я уже давно не боялся, да и сказать тебе по правде, не особо-то и хотел жить. И чем меньше времени оставалось до выхода на свободу — тем меньше становилось это желание. Какая жизнь меня там ожидает, ну в самом деле? После того, что произошло, мне не стоило рассчитывать на нормальную жизнь, это я понимал, как никто другой.       — Что, если он тебя найдет?       — Что-что, а сам как думаешь?       — Ты не причинишь ему вреда.       — Это наставление такое или ты меня на слабо берешь?       — Эйдан, помни о пути мира.       А разве у меня есть другой выбор?       — Файнс, кончать болтать сам с собой, как недоумок и помоги на кухне!       В исправительном центре Торонто было не так уж и плохо. В разы лучше, чем в моем старом доме в Уайт Рок. Кроме того, я всегда мечтал побывать за пределами Ванкувера. Нас не держали в отдельных камерах, как мне когда-то представлялось, и никто здесь никого не насиловал, как я думал. Я много чего, на самом деле, думал. Но все мои фантазии свелись к тому, что на ближайшие четыре года это место станет моим временным домом.       В центре содержали исключительно малолеток, вроде меня. Кто-то у кого-то что-то спер, кто-то кого-то избил, а кто-то толкал наркоту. Мало было таких, кто совершил что-то поистине ужасное и в том числе из-за этого я чувствовал себя среди них чужим. Даже среди этих асоциальных отбросов общества я был чудовищем. Но меня никто не трогал, потому что я, не медля, пускал в ход кулаки. Выживать в этом мире я научился быстро. Первые полгода я только и делал, что получал ото всех, но это прекратилось, как только они поняли, что меня лучше не злить. Адаптировался я почти сразу, да и нашел свое место тоже. Кто ж знал, что среди отбросов мне будет жить проще, чем среди нормальных людей.       Это место больше походило на приют, чем на исправительный центр, но мне это даже нравилось. Здесь я не был один. Да, я продолжал смотреть на мир через решетки в окнах, но время здесь тянулось в разы быстрее, чем в моей старой комнате-камере на Роял Авеню.       И чем быстрее приближался день моего освобождения, тем больше я нервничал. Куда я пойду, когда выйду отсюда? Что станет моим новым домом? И какая жизнь меня ждет после выхода? Я не вернусь в Уайт Рок, никогда, ни за что. Только не снова.       — И куда же ты тогда пойдешь, Эйдан?       — Уеду в Америку, поеду по северным штатам, — я откидываюсь на постель, смотрю в потолок и начинаю мечтать о том, что будет через год, — сначала Висконсин. Хочу посмотреть на озеро Мичиган. Говорят в теплое время года оно прекрасно. После махну в Миннесоту, за ней по Северной Дакоте, после в Монтану, посмотрю на горы. Я всегда мечтал путешествовать, а в итоге я просидел в заточении целый год дома и еще четыре года здесь. Это уйма времени. Просто невероятно много времени. Я не собираюсь больше тратить свою жизнь на эти гребаные стены. С меня хватит.       До самого утра я мечтал о дальних путешествиях и о том, как свалю отсюда побыстрее и стану свободным, то есть вот совсем свободным, от всего, вообще от всего. До сих пор не могу поверить, когда думаю об этом. Короче говоря, я так замечтался об этом, что совсем забыл тебе рассказать о том, что произошло вчера. А вчера произошло странное. То есть жуть какое странное. Со мной такое случалось впервые. Я до сих пор себе места не находил из-за этого дерьма.       — Это ты про свои маленькие желания, Эйдан?       — Захлопнись, дай я сам расскажу!       В общем, всё началось, когда пришел этот новенький. Его подселили в нашу комнату, где жил я и еще двое — Ник и Стью, первый попал в исправительный центр за то, что сломал челюсть своему учителю музыки, а второй за то, что воровал шоколадный спикебокс из местного молла, это такой канадский виски, если так можно выразиться. Короче, этот парень переступил порог, взглянул в мои глаза и я понял, что что-то во мне изменилось. Бесповоротно, на хрен, изменилось. Меня будто пыльным мешком пришибли.       Он протянул мне свою тощую руку, сказал своё имя, которое я даже не запомнил, а я смотрел в его по-женски нежное лицо и понимал — со мной что-то не так. Я таращился на него с открытым ртом, а он что-то говорил, да только я его и не слушал толком. Всё моё внимание было сконцентрировано на странном чувстве, поднимающемся откуда-то изнутри. Напугало оно меня до жути, если говорить начистоту.       — Ты втрескался в него.       — Как это возможно вообще? Он же парень, твою мать.       — А это что, такая уж проблема, Эйдан?       — Но он же… Господи, что со мной не так? — я тру свою переносицу, у меня уже голова болит от всего этого дерьма, а он как назло, постоянно мельтешит по комнате, черт бы его подрал, — ты так и будешь тут торчать?       — А ты так и будешь разговаривать сам с собой? — он смотрит на меня поверх своей книги, — это просто привычка такая или у тебя не все дома?       — Были бы у меня все дома, я бы здесь не торчал.       — Справедливо.       — За что ты сюда загремел? — я перебиваю сам себя, — а хотя постой, я попытаюсь угадать. Над тобой смеялись в школе, ты принес пушку и попытался всех замочить?       — Почему ты так подумал? — он говорит это как-то обиженно.       — Ты похож на парня, который бы так сделал.       — Не угадал. Попробуй еще раз.       — Ммм… ладно, ты-ы воровал плюшевых медвежат для своей сестренки.       — Мимо.       — Э, значит, решил покрасоваться перед своей подружкой и станцевал на крыше полицейского участка?       — Я сломал шею своему отцу, — он говорит это спокойно и снова смотрит на меня поверх своей книги, — и да, у меня нет подружки.       — Да он двинутый на всю голову ублюдок. Ты посмотри на него только.       — В каком смысле сломал шею своему отцу? Ты что, совсем чокнутый?       — А ты что натворил?       — Я? — пожимаю плечами, — сжег свой дом.       — И это я еще чокнутый?       — Ну, а кто еще-то? На кой черт ты это сделал? — я подсаживаюсь к нему на постель, а он подвигает ноги к себе, а книгу кладет на грудь.       — Это вышло случайно, но ему так не показалось. Я упал на него со второго этажа, когда пытался удрать из дома. Мне дали два года.       — Ммм, повезло, я уже третий год здесь торчу, — я облокачиваюсь на спинку его постели и вновь не могу оторвать глаз от его по-женски милого лица. Боже, ну зачем парню такое лицо? Это вообще нормально?       — Зачем ты сжег свой дом? Ты нормальный?       — Это был маленький протест против отцовских убеждений, — я решаю назвать это так. Уж лучше так, чем «Я хотел, чтобы вся моя семья сгорела дотла». Иначе он подумает, что я совсем недалекий, а я почему-то этого не хотел.       Короче говоря, всё больше своего времени я начал слоняться где-то неподалеку от него, и с каждым днем это расстояние становилось всё короче. Мы начали ходить вместе на завтрак, на обед и ужин, на построения и на профилактические мероприятия, коих здесь была тьма-тьмущая, иногда нас оставляли главными по кухне, а иногда мы работали в саду, здесь это называлось трудотерапией. Всё моё время и вся моя голова была забита им и с каждым днем меня это пугало всё больше, потому что эти чертовы эмоции становилось контролировать всё сложнее. А голос в моей голове заводил свою старую шарманку всякий раз, когда я хотел взять его за руку:       — Держи себя в руках, иначе у тебя снова будут проблемы, Эйдан.       — Думаешь, если я прикоснусь к нему, мир рухнет? — шепчу себе под нос.       — Эйдан, ты же знаешь, как у тебя обычно всё выходит. Может, не стоит рисковать?       — Господи, да что плохого случится? Не нагнетай.       — Знай, я тебя предупреждал.       — Держи, — я ставлю кружку с горячим кофе на стол, протягиваю ему, — я даже сухих сливок достал. Специально для тебя, между прочим.       — Для меня? — он поднимает на меня свои теплые серые глаза, которые кажутся мне уже такими родными, а мне хочется провести кончиками пальцев по его щеке.       — Для тебя, — я повторяю, как эхо.       Сажусь напротив, мой взгляд падает на его маленькую руку, а я борюсь с диким желанием прикоснуться к нему.       — Борись лучше, Эйдан. Нам не нужны проблемы.       — Я и сам знаю, заткнись, — говорю, уже и позабыв о том, что он сидит напротив меня.       — Ты это мне или как обычно?       — Черт… прости, это не тебе. То есть… — блять, что я несу, — забудь, ладно?       — С кем ты постоянно разговариваешь, Эйдан? — он прикасается своими влажными губами к бортикам керамической кружки, а у меня во рту пересыхает.       — Э… Может, сделаем вид, что этого не было?       — Я не настаиваю, — он пожимает плечами и так мило улыбается мне, как никогда до этого. А мне всё сильнее хочется прижать его к себе и чтобы время к чертям остановилось.       Он был таким маленьким и хрупким, словно фарфоровая чашечка, которую я боялся разбить, ведь другой такой у меня не было. Мне хотелось уберечь его, защитить, спрятать ото всех. И чем больше времени мы проводили вместе, тем больше мне казалось, что скоро его придется защищать от меня самого, ведь эти чертовы эмоции всё больше брали надо мной верх и порой даже голос в голове не мог меня остановить.       А в один из дней я понял, что мне надоело терпеть. Терпение вообще было моей не самой сильной стороной, как ты понимаешь, и это я еще мягко сказал. Хотя признаюсь, иногда я думал, что будь у меня терпение и наверняка я бы не оказался по уши в дерьме.       Я подошел к нему как-то слишком близко, а он посмотрел на меня как-то испуганно, даже немного недоверчиво, моё лицо было в нескольких дюймах от его лица, а я видел, как его щеки покраснели. Он смотрел на меня снизу вверх своими большими глазами, а его взгляд дрожал. Мне показалось это таким милым, что я просто не смог сдержаться. Я смотрел в его теплые серые глаза, а мое чертово сердце будто остановилось. В жизни не чувствовал ничего подобного. Тогда мне казалось, будто я умираю. Оно просто остановилось, клянусь тебе. Он прошептал мне вполголоса, не отводя взгляда:       — Эйдан? Что ты делаешь?       А я взял его руками за лицо, прижал к кафельной стене и с силой впился в его губы. Перед моими глазами пронеслась вся моя чертова жизнь, а я не мог от него оторваться. Я чувствовал, как он сопротивляется и сжимал его еще крепче. Его ногти впивались мне под кожу, а я лишь сильнее вжимал его в кафель и кусал до крови его губы. В какой-то момент по его щекам потекли слезы, а он закричал мне в рот. И вместе с ним кричал и мой голос в голове:       — Остановись, Эйдан! Ты делаешь ему больно! Хватит! Ты должен это прекратить!       Если бы я мог, наверное, я бы его послушал. Но сделать это оказалось сложнее. Я схватил его за глотку и всё еще не мог оторваться от его губ, а он пытался кусаться, по-прежнему сопротивлялся, что было сил, но шансов у него никаких не было. Его кровь перепачкала мой подбородок, мои губы, его болезненный стон разносился по всей кухне, а моё желание становилось почти неконтролируемым.       — Эйдан! Ты должен остановиться! У тебя будут проблемы! — и этот голос был тем громче, чем сильнее я впивался в него губами.       Он пытался оттолкнуть меня своими крошечными ручками, пихал меня ладонями в грудь, а я крепко сжимал его горло и не мог от него оторваться. Желание было таким сильным, что я готов был его сожрать, а чертов голос становится почти оглушительным, как и всегда, когда я переступаю грань:       — Остановись, мать твою! Прекрати! Ты не должен это делать! Ты причиняешь ему боль, Эйдан!       Я стараюсь игнорировать его, как могу, а в моих ушах гремит этот голос:       — Ты должен остановиться! Ты должен остановиться! ТЫ ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬСЯ, ЭЙДАН!       — Да замолкни ты уже нахер! — я мотаю головой, но это не помогает. Голос становится таким громким, что я отпускаю его и затыкаю свои уши.       — Прекрати его калечить, Эйдан! Это не путь мира, сукин ты сын!       — Отъебись от меня со своим путем мира! Это не мой путь, слышишь!? — я кричу в пустоту, а он пытается отодвинуться от меня как можно дальше, хватается за свои окровавленные губы, а я сижу на полу и смотрю на него умоляюще, в надежде, будто он всё поймет.       — Отойди от него, Эйдан!       — Прости… прости… — я тяну к нему руку, а он отстраняется от меня еще сильнее, — я не этого хотел… точнее, не так… черт…       — Ты не в себе, Эйдан, — он смотрит на меня с таким шоком в глазах, что я не могу ему не верить. Я не в себе, я знаю это. Он знает. Все знают.       — Чертов псих. Ты совсем меня не слушаешь! Никогда меня не слушаешь, Эйдан!       — Прости меня, — я всё еще гляжу в его испуганные глаза, на его мокрые щеки, на то, как дрожит его подбородок. Он видит во мне чудовище, как и все остальные. Это видно по его глазам.       — Не подходи ко мне больше, Эйдан.       Это было последним, что он мне сказал, а после того случая мы больше не разговаривали. А всякий раз, когда я подходил к нему со своими жалкими извинениями, он делал вид, будто меня не существует. Моя маленькая любовь умерла в тот день, а я возненавидел себя еще больше. Я еще раз убедился в том, что я умею всё только разрушать.       А через некоторое время его и вовсе перевели в другой корпус, а я снова остался один. Как и всегда. Будто так и было правильно. Голос в моей голове говорил, что одиночество — это моё наказание за то, что я не умею контролировать свои эмоции. И впервые в жизни я с ним согласился. Он был прав. Я обязан был быть один, чтобы не причинять другим вред.       Только так я смогу погасить свой огонь.