До смерти

      «Эйдан»              — Весь этот мир теперь мой? — я оглядываю бескрайний простор, длинную пустынную дорогу, уходящую вдаль, горизонт заваленный облаками, а ворота исправительного центра Торонто остаются за моей спиной.       — Теперь ты можешь идти, куда только пожелаешь, Эйдан.       — Неужели я свободен. Это правда?       Я запрокидываю голову вверх, надо мной плывет огромное голубое небо, оно кажется даже больше, чем я себе его представлял, когда смотрел через металлические прутья в своей комнате на плывущие облака. Оно будто готово упасть на меня с высоты, а у меня едва не подкашиваются ноги, когда я ощущаю в легких запах свободы. Неужели я теперь волен сам распоряжаться своей жизнью?       — Именно так, Эйдан. Ты уже решил, что будешь делать дальше?       — Я… э… я хочу… — я вдыхаю запах свежескошенной травы и полевых цветов, и чувствую, как у меня кружится голова. Воздух за воротами исправительного центра почему-то кажется свежее, чем внутри, — у меня было так много планов, а теперь я даже не знаю, куда мне идти…       Странное чувство. Перед тем, как выйти на свободу ты точно знаешь, чего хочешь. Твоё воображение строит тебе распрекрасные планы, и ты уверен, что всё будет именно так, как ты задумал. Но стоит выйти за ворота, как всё это в мгновение ока выветривается из твоей головы, а единственной мыслью, которая с тобой остается, будет мысль о том, а как, собственно, жить дальше?        С несколько минут я еще стоял и просто таращился на дорогу не готовый сделать хотя бы шаг навстречу своей новой жизни. Я всё думал про свою сожженную семью, про свой сгоревший дом на Роял Авеню, который я ненавидел всей душой, про письмо, что написал мне Ронни, про паренька, на которого я набросился и думал, сколько еще я совершу подобных ошибок, прежде чем встану на свой новый путь. И смогу ли я жить нормально после того, что сделал?       — Не сможешь, но ты должен попытаться, Эйдан.       Мне девятнадцать. Из вещей у меня лишь рюкзак, который был со мной, когда меня сюда привезли. Его вернули по выходу из центра. В нем лежит пачка имбирного печенья, просроченного на три года, два кнопперса, пачка разноцветных пластырей, банка содовой и несколько шариков жевательной резинки «Вендорс», я покупал ее в автомате на заправке недалеко от пекарни Блэксмитов, когда мне было пятнадцать. Там же потрепанное письмо от Ронни и папины солнцезащитные очки в черной пластиковой оправе — единственное, что от него осталось. Он покупал их на распродаже в местном молле, а я любил их носить лежа у бассейна, когда был совсем маленьким, представляя, будто я какая-то кинозвезда на выезде. Я надеваю их, роюсь в рюкзаке, извлекаю оттуда почти пустую пачку сигарет «Бенсон и Хеджес», что оставил мне напоследок Стью, прикуриваю и затягиваюсь так глубоко, как только могу.       — Эта штука тебя убьет, Эйдан.       — Скажи мне вот что — что с тобой не так? — закидываю рюкзак на плечо, плетусь по пустынной дороге навстречу солнцу, зажимаю сигарету между пальцев.       — Что ты имеешь в виду?       — Обычно голоса в голове говорят нечто другое.       — Что, например?       — Ну, знаешь… заставляют делать всякое, то есть… приказывают тебе кого-нибудь убить или поджечь, сделать кому-нибудь больно, напасть на своих родных, убить соседского кота, что-то в этом духе, понимаешь о чем я?       — И что тебя беспокоит, Эйдан?       — Почему ты постоянно заставляешь меня делать обратное? — я смотрю себе под ноги, когда думаю об этом и никак не могу взять в толк, этот вопрос всплывает в моей голове, пожалуй, с тех самых пор, как этот голос в голове вообще появился, — почему ты меня останавливаешь? Разве ты не должен делать так, чтобы я творил всякую херню? Разве ты не должен поощрять мою агрессию? Разве ты не должен подталкивать меня к тому, чтобы причинять людям боль? Мне казалось, что именно за этим голоса в голове и появляются. Но ты не такой. Почему?       — Потому что голос, который заставляет причинять боль другим — это ты.       — Эй, хочешь сказать, что это я плохой?       — Хочу сказать, что в тебе много сторон, и для себя ты выбрал не самую светлую из них.        — Мне не оставили выбора. Ты сам всё видел, — я вспоминаю то, как меня возненавидела моя собственная семья, вспоминаю всю эту гребаную вину, которую я и по сей день тащил за собой и снова ощущаю, как эта чертова злость поднимается откуда-то изнутри. — Они поступили со мной так, потому что я не был на них похож. Вот и всё. Им было удобнее скинуть всё это дерьмо на меня. И с какой стати мне было выбирать светлую сторону?       — Ладно-ладно, ты нашел себе оправдание, чтобы и дальше быть козлом. Что дальше-то?       — Иногда ты меня прямо бесишь, в курсе?       — Взгляни правде в глаза — у тебя проблемы с самим собой, Эйдан.       Впервые за всю свою жизнь я оказался так далеко от дома. Я провел пять лет в бетонных стенах, у меня в кармане триста двадцать семь канадских долларов, с учетом тех, что мне выдал исправительный центр при выходе на свободу. На мне черное потрепанное пальто и растянутая серая толстовка, которые мне также выдал центр, потому что из своей старой одежды я чертовски вырос. Я шел по пустынной дороге, говорил со своим голосом в голове и не имел ни малейшего представления о том, как жить дальше. Печально это было признавать, но голос в моей голове был прав — у меня определенно были проблемы с самим собой.       Власти округа выдали мне социальное жилье за место того, которое я сжег ко всем чертям. Страховая компания выплатила Ронни половину суммы, которая была достаточной для того, чтобы приобрести другое жилье, но не достаточной для того, чтобы и дальше оставаться в Уайт Рок. Я узнал об этом буквально полгода назад, когда на мое имя пришло какое-то сраное извещение из страховой. Ронни уехал с концами, а я не знал куда. Да и не особо-то это было важно. Меньше всего я хотел видеть его лицо.       — Как же так, Эйдан? Он ведь всё еще твой брат.       — Этот ублюдок хочет меня убить, если ты вдруг забыл, — я глубоко затягиваюсь, мимо проезжают машины, поднимая клубы пыли.       — У него есть на то причины, ты так не считаешь?       — Нет у него на то никаких причин, мать твою. Этот говнюк изводил меня всё детство, потому что считал, что мать его любит меньше. Держу пари, после смерти Вилли это он настроил Ханну и Санни против меня. С его подачи они относились ко мне, как к отбросу. А то, что с ним произошло, в конце концов, это лишь его гребаная вина.       — А то, что произошло с Ханной, тоже?       — Я ее не убивал, ясно тебе? Она приняла это решение сама.       — Она покончила с собой, потому что ты изуродовал ее своим поджогом, Эйдан.       У меня в памяти всплывает ее образ из зала суда, ее изуродованное огнем лицо и обожженные руки, ее глаза, полные боли и злости. Если бы она меня выпустила из комнаты, когда я, рыдая и валяясь в ее ногах, днями умолял ее об этом, с ней бы этого не случилось.       Первые несколько месяцев я только и делал, что умолял ее выпустить меня. Я просил, я рыдал, я скулил о том, как мне плохо, о том, что эти стены сводят меня с ума. Говорил, что только она может мне помочь, что мне нужна ее помощь, так нужна. А в ответ слышал лишь игнор, а потом она и вовсе сказала, что за то, что я сделал, я заслуживаю куда большего, чем просто изоляция. С тех пор я понял, что умолять ее бесполезно. Ей насрать было на меня, как и всем остальным.       — Ей пришлось с собой покончить, потому что она не захотела жить с последствиями своего равнодушия, — я поправляю свой голос в голове. Он всегда трактует некоторые вещи как-то по-своему, порой это до жути раздражает. Выставляет всё так, будто я какой-то чокнутый поджигатель, которому место в дурдоме.       — Как это не назови, но так оно и есть, Эйдан.       — Да захлопнись ты уже нахер. Только настроение всё испортил, — я делаю последнюю затяжку и швыряю бычок себе под ноги, — тебе что, так сложно быть на моей стороне? Что ты за ублюдок такой вообще?       — Я и есть твоя сторона, Эйдан. Не драматизируй.       — Иногда я знаешь, что думаю? Что в этом сраном мире нет вообще никого, кто был бы на моей стороне. Кто поддерживал бы меня. Кто просто сказал бы мне: «Знаешь, Эйдан, ты хороший парень, тебе просто не повезло». Или что-то вроде этого. А в ответ я слышу только одно дерьмо. И с чего бы мне после этого быть хорошим?       Из всех людей, что меня окружали после смерти мамы и Вилли, по-настоящему меня поддерживали и принимали только миссис Блэксмит из пекарни Блэксмитов, что в Форест Ноллс и Лоу, мой временный психотерапевт, хотя я и по сей день не знаю, делал ли он так по той лишь причине, что это была его работа или он правда проникся ко мне сочувствием. Во всяком случае, эти люди ушли из моей жизни, и я остался к чертям один. Совсем, Господи, один. Даже мой чертов голос в голове меня не принимал таким, каким я был.       — Ты, правда, считаешь себя хорошим парнем?       — А почему нет? Что я сделал? — я размахиваю руками, проезжающая мимо машина сигналит мне и удаляется вдаль, — пошел к черту!       — Ну, даже и не знаю… ты сжег свой дом, ты сжег чужой дом, ты чуть не сжег соседскую собаку, ты сжег лицо того странного парня в подворотне, ты сжег половину своей семьи и едва не сжег себя вместе с ними, — он говорит это таким раздражающим тоном, что мне хочется заехать себе по роже.       — Но я ведь не сжег чертову собаку. Тебя послушать, так меня самого в пору на костер отправить.       — Я ведь предлагал тебе путь мира.       — Ой всё, заткнись уже, Бога ради.       Когда я приехал в свое новое социальное жилье, мне захотелось тут же из него сбежать. Эти чертовы стены такие же, как и везде — давящие и лишающие тебя воздуха. Здесь оставаться было нельзя, это я понял сразу, как только увидел чертов подъезд, увешанный объявлениями о пропавших собаках и технических работах.       Не успев зайти внутрь, я закрыл входную дверь и убрался прочь. Я не пробуду и дня в этих проклятых стенах.       — И куда ты пойдешь?       — Да хоть куда. Прямо пойду. Прямиком до Висконсина. Как и хотел. Всего-то и надо, что пересечь Су-Сент Мари, завтра мы с тобой уже будем там. Покинем эту чертову Канаду. Это место не принесло мне ни хрена, кроме ненависти. Я и дня здесь больше не останусь. К черту, с меня хватит, — я ускоряю шаг и злюсь всё сильнее. Чувствую, как внутри меня всё вновь начинает привычно закипать, — сыт я по горло всем этим дерьмом.       Словом, так я и решил сделать, а потому сел на первый же попавшийся автобус в Мидленде, доехал до Колледжа Джорджиан, а там пересел на прямой автобус до Су-Сент Мари. Я всегда хорошо ориентировался на местности, потому что в детстве много ездил по новым местам. Но когда мы сели в автобус, голос настойчиво начал заваливать меня вопросами вроде:       — Ты хоть подумал, где мы будем ночевать, Эйдан? На что есть? На что жить?       — Какая к чертям разница, что будет потом? Сейчас ведь такой проблемы не стоит, верно? — я сажусь на самое заднее место, чтобы мою болтовню не слышали. Я так и не научился говорить со своим голосом мысленно. Иногда это доставляло мне некоторые хлопоты, — сейчас главное это убраться отсюда как можно дальше. Я и минуты здесь больше не останусь. Кроме того, ты видел, что писал Ронни. Так охота отправиться на тот свет?       Сказать по правде, Ронни меня волновал в самую последнюю очередь. Всё, чего я хотел, это просто убежать от места, которое ассоциировалось у меня с болью. И чем дальше, тем лучше.       Когда автобус тронулся, я почувствовал, как мне становится проще дышать. С каждой новой милей боль будто становилась меньше, а я оказывался всё дальше от этого ада. Мой голос в голове был со мной, а впереди нас ждала лишь свобода и я впервые, на какое-то мгновение, почувствовал себя счастливым.       Вскоре мимо нас пролетел Мактьер, за ним Парри Саунд, следом Нобел, за ними Бритт и Френч Ривер. Новые места, которые я никогда не видел прежде. В Олсоне мы решили сделать остановку. Пока все набивали брюхо в придорожном дайнере, я решил посмотреть на реку Мердок. В голову тут же полезли воспоминания о Рождестве на озере Боундари Бэй, когда я ушел под лед. Ничего страшнее этого я в своей жизни еще не переживал. Хотя, сказать тебе по правде, когда я вспоминал о том дне, в мою голову всё чаще лезли мысли о том, что мама зря меня тогда спасла. Лучше бы она этого не делала, и сейчас всё было бы по-другому. Наша семья осталась бы жива, наш дом цел, а мне бы не пришлось раз за разом переживать всё это снова. Зачем ты тогда вытащила меня из воды, мама?       — Ты так уверен в том, что всё было бы по-другому?       — А как иначе-то? Я никогда не вписывался в их семью. С самого начала я был не таким, как Ронни и сестры. Ты сам это видел. Держу пари, если бы умер я вместо Вилли, отец был бы только рад. Я никогда ему не нравился, я это чувствовал, сколько себя помню. И не смей убеждать меня в обратном, — я бубню себе под нос, сидя на набережной, а парень, что ехал спереди в салоне автобуса, таращится на меня, как придурка, потягивая свою сигарету, — на что уставился, говнюк!?       — Прекрати быть таким невежей. Эйдан.       — С тобой всё в порядке? — этот тип смотрит на меня тем же взглядом, что и все остальные, будто со мной что-то не так.       — Так с тобой и в самом деле не всё в порядке, Эйдан. В чем он не прав?       — Вот только ты давай не начинай, а.       — Тебе точно не нужна помощь? — этот парень делает пару шагов в мою сторону, а мне хочется отсюда сбежать.       — Оставь меня в покое, твою мать.       — Люди тебя не любят, потому что ты грубый и злой, Эйдан. И никогда не полюбят, если ты это не изменишь.       — Не нужны мне эти долбанные люди, понял? И вообще, закрой уже свой рот, из-за тебя люди думают, что я недоумок.       — Уверен, что из-за меня? — он спрашивает со своим глупым смешком, который так меня раздражает, а я затыкаю уши.        Если говорить начистоту, отношения с людьми у меня складывались хреново после того, как я год провел в стенах собственного дома. Я и раньше к ним не особо-то тянулся, а после всего случившегося, после смерти отца и Санни, я окончательно в них разочаровался. За целый год ни один из этих ублюдков мне так и не помог, сколько бы я не просил. Ни от одного из них я так и не получил и долю сочувствия в свой адрес. Ни от одного. Я провел в чертовых стенах год своей жизни, потому что всем им было насрать. Им было плевать на всех кроме себя. И с какой, на хрен, стати я должен относиться к ним иначе?       — Думаешь, весь мир такой?       — Без разницы. Я больше не попадусь на эту сраную удочку.       К вечеру мы снова тронулись. Мимо нас пролетел Эйстер, Дилл Сайдинг, за ним Большой Садбери, где мы снова сделали остановку у Саутридж Молл, куда многие побежали за покупкой сувениров и кленовым сиропом. А меня пробирало чувство злости всякий раз, когда мы где-то останавливались. Я хотел покинуть это чертово место, как можно быстрее, а все эти люди только тормозили меня.       — Говоришь так, будто весь мир крутится вокруг тебя.       — Если бы это было так, мы с тобой давно уже были где надо, а не торчали в долбанном Саутридж Молл.       Когда стемнело, я так и не смог уснуть. Не мог я спать среди всех этих людей, ведь мне и в самом деле казалось, будто они могут мне навредить, будто все они желают мне зла. И чем ближе я к ним был, тем это чувство становилось лишь острее. Мы проехали Уайтфиш, Серпент и Айрон Бридж, а я так и не сомкнул глаз. Я не спал прошлой ночью, потому что как только лег, меня одолела эта жуткая тревога из-за моего освобождения и того, что я буду делать дальше, что я так и провалялся без сна всю проклятую ночь.       Сегодняшней ночью я не смог уснуть из-за всех этих чертовых людей и паранойи, которая начала разыгрываться тем больше, чем ближе была канадская граница. Голос в моей голове в какой-то момент начал петь песни Нила Янга, а я окончательно потерял надежду на сон.       — Да заткнешься ты Бога ради? — я говорю это громче, чем собирался, и дамочка с переднего сиденья недовольно шикает в мою сторону.       — Не хочу быть занудой, но всё-таки предлагаю тебе подумать над тем, где мы будем ночевать, когда приедем в Су-Сент Мари, Эйдан.       — Не будем мы там ночевать, мы сядем на первый попавшийся автобус до Ньюберри и будем молиться, чтобы он не делал долбанные остановки в долбанных магазинах, чтобы закупиться долбанными сувенирами. Ясно?       — Еще одну ночь без сна ты вряд ли протянешь.       — Плевать. Мы должны отсюда убраться. И чем дальше, тем лучше.       К утру мы уже были в Су-Сент Мари и как оказалось на месте, автобусов, которые бы везли нас прямиком до Ньюберри не существовало в природе. Единственным доступным транспортом был автомобиль, которого у нас, на хрен, не было, а потому путь до Солт Сейнт Мери, что в штате Мичиган, пришлось преодолевать пешком, что далось мне с большим трудом, учитывая, что я не спал ни минуты последние двое суток. Из-за недосыпа мой голос в голове становился просто невыносимым. Он то и дело распевал песни Брайана Адамса, Гордона Лайтфута и Леонарда Коэна всю чертову дорогу до Солт Сейнт Мери. И где, черт возьми, он вообще только услышал это старье. Откуда оно взялось в моей голове, Господи!       — Их песни крутили после «Нарезанной Канады», ты ведь помнишь его?       — Этот дурацкий кулинарный сериал, который обожала моя мать. Она оттуда узнала рецепт дюкселя, а мы потом ели его еще с неделю к ряду, — на моем лице появляется улыбка, когда я вспоминаю о ней, — постой, мне тогда было всего десять лет, откуда ты помнишь эти чертовы песни? Даже я их не помню.       — Всё, что есть в твоей памяти, есть и у меня, Эйдан.       — Да ну? Что еще ты помнишь такого, чего не помню я?       — Если что-то подобное и есть, то ты это успешно вытеснил из своей памяти. К чему в этом копаться, Эйдан?       — Стой-стой-стой, нет уж, давай продолжай, что я мог такого вытеснить, что помнишь ты, но не помню я?       — Как насчет рецепта утиного конфи или гратен дофинуа? Уверен, ты это и не помнишь, потому что никогда не смотрел эти чертовы кулинарные шоу, но они всегда были где-то на фоне.       — К черту кулинарные шоу!       — Ты помнишь, как готовить гратен? Держу пари, что не помнишь. Зато у меня всё здесь. Для безупречного гратена нам понадобится молодой картофель, жирные сливки и сыр…       — Черт тебя дери, мне не нужен рецепт проклятой картофельной запеканки! Расскажи мне, что ты помнишь про меня.       — Эйдан… — голос в моей голове на какое-то мгновение затихает, а эта длинная пауза становится бесконечно долгой, даже кажется, будто он просто исчез, но вскоре он заговаривает со мной снова, — отпусти прошлое.       — Блять, давай рассказывай!       — Ты уверен, что хочешь этого?       — Уверен, давай!       — Ты помнишь Акселя?