До смерти

      «Эйдан»              — Аксель был моей морской свинкой. Мама купила его на ярмарке у какого-то фермера из Онтарио за два канадских бакса. Я ему постоянно надевал всякие смешные банданы. А потом он убежал через щель в двери. Мы искали его три дня, но так и не смогли найти.       — Потому что он никуда не убегал, Эйдан.       — Что ты имеешь в виду? — не понимаю.       — Ты, в самом деле, не помнишь, что с ним сделал?       — О чем ты говоришь? Он убежал. Я помню, как мы с мамой бегали и спрашивали соседей, потому что думали, что он мог уйти к ним на запах еды.       — Ну, раз ты помнишь всё так, может, тогда не будешь в этом копаться?       — Нет, постой, теперь я хочу знать правду. Давай выкладывай. Что я с ним сделал?       — Помнишь тот день, когда мама поставила разогреваться духовку для лаймового пирога? — голос делает длинную паузу после каждого сказанного предложения, давая мне время на то, чтобы всё вспомнить, но ничего вспомнить у меня так и не получается, будто эти воспоминания и вовсе не мои, — помнишь, Эйдан?       — Я не помню. И что там было?       — Это случилось на следующий день после твоего пятого дня рождения. Помнишь, свой пятый день рождения?       — Да, помню, на него мама подарила мне Акселя. Я назвал его так в честь персонажа из «АТОМа».       — А на следующий день она решила приготовить лаймовый пирог. Помнишь, что ты тогда сделал?       Эти воспоминания возвращаются ко мне словно из далеких глубин моего собственного сознания, возвращаются мелькающими размытыми картинками, но я понимаю, это мои воспоминания. Эти плохо различимые, мрачные картинки и есть мои воспоминания, а не те красивые и светлые, которые почему-то были в моей голове.       — Я… — эти размытые воспоминания становятся четче, чем больше я пытаюсь о них думать, — я помню…       В моей памяти вырисовывается тот день, солнечный, весенний, из окна тянет запахом молодой вишни, с улицы доносится птичий щебет, а наша светлая кухня окутана ароматом лайма и сладкого теста. Мама всегда готовила на уик-энд лаймовый пирог, а потом мы собирались все на летней террасе и уплетали его всей семьей. Но в тот день всё было иначе.       — Помнишь, как ты взял его и пошел с ним в сад?       — Да, я хотел отпустить его на травку.       — Но ты этого не сделал, так?       — Постой… — я закрываю глаза и пытаюсь погрузиться в тот весенний день. Картинки с воспоминаниями становятся четче. Я вижу кухню, в раковине лежит груда грязной посуды, из гостиной слышна песня Брайана Адамса, Аксель сидит у меня на руках.       — Что ты сделал вместо этого, Эйдан?       — Я сунул его в разогретую духовку.       — Зачем ты это сделал, Эйдан?       — Хотел посмотреть, что будет, — я вспоминаю то, как смотрел на него через стекло духовки, а он…       Черт, отец так кричал на меня, когда увидел это. Кухня провоняла запахом паленой шерсти, а семейный завтрак был испорчен. Я помню, как мама плакала в тот день. А я не понимал, за что мне влетело, и почему она так расстроилась. Они мне тогда ничего не объяснили, просто всыпали по первое число и забыли об этой истории. А мне казалось всё это таким несправедливым.       — Ладно, давай откатимся в тот год, когда тебе стукнуло семь.       — И что тогда было?       — Помнишь, мальтийскую болонку по кличке Лесли, что жила у наших соседей мистера и миссис Дэвис?       — Помню, у нее было маленькое колесо вместо ноги, которое постоянно скрипело, потому что старый мистер Дэвис всё никак не мог его смазать. А когда под нашими окнами начинало скрипеть, мы знали — Лесли вышла на прогулку.       — Ты помнишь, почему у нее вообще было это колесо?       — Потому что парень, который водил фургон с мороженым как-то раз наехал на нее, потому что она выбежала на дорогу, — я четко помню тот день, так оно и было.       Стояла такая жуткая жара, что мы то и дело, питались мороженным, да не вылезали из бассейна. Фургон с мороженым проезжал по нашей улице два, а то и три раза за день, а Лесли постоянно облаивала все проезжающие мимо машины, до чего была склочная псина.       — Вспомни тот день, когда ты нашел на чердаке складной нож своего отца. Он привез его из Квебека, где проходил военную службу. Помнишь? Ты нашел его среди коробок с мамиными пластинками и хлама, что остался от прошлых жильцов?       — Постой, я помню этот день. Моей радости не было предела.       Я нашел армейский нож своего отца на дне коробки со старыми армейскими ботинками и военной формой, сложенной в полиэтиленовый мешок. У него была черная прорезиненная рукоятка и острое лезвие, я едва сам не поранился, когда коснулся его, но всё равно был так счастлив, что тут же побежал показывать его Ронни. Тот от зависти аж позеленел.       — Почему я забыл про этот нож? И где он сейчас?       — Его отобрали у тебя после того, что ты натворил. Ты помнишь, что ты сделал с Лесли, Эйдан?       — Я… да нет… я не мог… как…       — Но ты помнишь?       — Я не помню…       — Закрой глаза, вспомни тот день, Эйдан. Кажется, это была осень, у тебя только начались каникулы…       Я погружаюсь в то время. Листьями была усыпана вся Роял Авеню, и вокруг было так красиво. Каникулы и, правда, только начались, и я целыми днями торчал у телика и смотрел мультики, потому что Ронни и сестры не хотели со мной играть. Я закрываю глаза и вспоминаю лай. Лай Лесли, судя по звукам, она забежала на наш газон, мама постоянно ругалась, что она роется в ее розовых кустах.       — Ты вышел во двор и что ты сделал? Помнишь, что ты сделал, Эйдан?       Помню, как поймал её у своего дома, потому что она постоянно бегала по округе без присмотра. Помню, как притащил её к нам на задний двор. Помню, как… В моей голове вспышками мелькают кровавые картинки. Моя бледная кожа залита кровью, нож блестит в свете солнца.       — Это я отрезал ей лапу. Потому что хотел посмотреть…       — На что ты хотел посмотреть, Эйдан?       — На то, что она будет делать… — я договариваю и проваливаюсь в тот день.       Жуткий день. Мама снова рыдала, глядя на меня, а я не понимал, почему. А отец меня так избил, что я едва мог сидеть. Две недели к ряду я весь синий ходил, а в школе постоянно спрашивали, что со мной произошло. А потом и вовсе отправили к школьному психологу. Никогда не помнил, чтобы он меня бил. До этого момента я был уверен, что он никогда не поднимал на меня руку.       — Помнишь, как семья Дэвис подала в суд на твоих родителей? А они потом долго оплачивали лечение Лесли. Им пришлось сэкономить на дне рождения Ронни, чтобы оплатить моральный ущерб, который ты им причинил.       — Вот почему Ронни на меня так злился… — в моей памяти эти картинки прошлого становятся всё четче и ярче. А до меня, наконец, доходит, почему Ронни был на меня так зол, и почему Санни всегда обходила меня стороной. Теперь я понимаю, почему родители больше не дарили мне домашних животных и почему соседи прятали от меня своих собак.       — Помнишь, что ты учудил на День Благодарения?       — Что? Ты начинаешь меня пугать.       — Вспомни свой восьмой День Благодарения. Мама готовила индейку с грушевым соком и тимьяном, запах стоял на всю округу, а все соседи потом бегали к ней за рецептом.       — К нам в дом пришла семья Митчел со своим сыном моего возраста, кажется, его звали Деннис и семья Дженкинс с двойняшками Сьюзи и Лорен. Этот день?       — Всё верно, это был тот самый день. Помнишь, что было после того, как все натрескались индейки и пошли пить пунш?       — Мы пошли играть в домик на дереве, что построил для нас мой отец еще прошлым летом. Сьюзи предложила сыграть в «Дочки и матери» и мы разобрали себе роли. Лорен была мамой, Сьюзи ее дочкой, я был мужем Лорен, а Деннис нашим сыном. Лорен тогда надела туфли своей мамы, чтобы выглядеть взрослее, а я взял отцовскую шляпу и нарисовал себе усы черным фломастером, который потом не мог смыть несколько дней, а потому Ханна и Санни смеялись надо мной всякий раз, когда мы собирались вместе за ужином, — я вспоминаю об этом с улыбкой. Кажется, будто это было совсем недавно. Это были теплые воспоминания. Это было теплое время.       — Это было, но не совсем так, как ты помнишь, Эйдан.       — О чем ты? А как всё тогда было?       — Вы и, правда, собрались в домике на дереве, вот только ты не захотел играть с ними в «Дочки и матери». У вас завязался спор. Они пытались убедить тебя играть в то, что хотят они. А ты пытался убедить их в том, что они будут играть по твоим правилам. Помнишь, что было дальше, Эйдан?       Я проваливаюсь в воспоминания о прошлом, пытаясь мысленно вернуться в тот день. Перед моими глазами мелькают сцены нашего маленького конфликта. Голос Лорен совсем громкий и моя злость, я даже сейчас ее чувствую. Чувствую то, какой она была тогда.       — Я помню, как они меня разозлили. Лорен кричала громче всех о том, что хочет быть мамой. А я кричал ей, что она дура и что не быть ей никакой мамой.       — Так, а что было потом, помнишь?       — Она… э… — я закрываю глаза и снова погружаюсь туда с головой, воспоминания не сразу, но возвращаются ко мне, — я ударил ее в грудь, а она полетела камнем вниз.       — Помнишь, что с ней было?       — Она не могла двигаться, когда мы спустились вниз. А я тогда подумал, что мне снова влетит от отца.       Как потом выяснилось, у нее оказался сломан позвоночник, а на моих родителей снова подали в суд. Целый год Лорен восстанавливалась, а еще через год, наконец, смогла ходить. Нашей семье снова пришлось выкладывать деньги на медицинские счета, а отец был зол на меня, как никогда прежде. Ну и, конечно же, мне влетело от него. Так сильно, как никогда до этого. В тот момент я испугался его до усрачки, его глаза не выражали ничего, кроме злости.       Мама была единственной, к кому я мог пойти в тот момент за тем, чтобы меня пожалели. И несмотря ни на что, её любовь в мой адрес всегда оставалась безусловной. А всякий раз, когда я получал от отца, она прижимала меня к себе крепко-крепко, целовала меня в висок и угощала имбирным печеньем. Она называла меня своим огоньком, а мне было до фонаря на весь этот мир, лишь бы она была со мной рядом.       — Эта дура сама была виновата. Стоило меня послушать.       — Она была всего лишь ребенком, Эйдан.       Лорен никогда мне не нравилась. А после того случая с ее сломанным позвоночником, в наш дом вообще перестали приходить другие дети. Соседи боялись оставлять их со мной один на один, потому что, вероятно, думали, что я либо отрежу им что-нибудь, либо подожгу, либо сотворю, что похуже.       — Расскажи мне еще что-нибудь, — я пересекаю сорок третье шоссе и сворачиваю на Куинси-стрит, а затем иду вперед к набережной по Бэй-Бич-роуд прямиком до маяка Грасси-Айленд, что находится на берегу реки Фокс в небольшом городке под названием Грин-Бей. Вид на озеро Мичиган открывается просто восхитительный. Оно и впрямь было прекрасно в это время года. От водной глади нельзя было оторвать глаз.       — Ты уверен, что хочешь знать, Эйдан?       — Да, давай уже рассказывай.       — Ты помнишь Билли Купера?       — Помню. Скверный был ублюдок, — я достаю из пачки сигарету и прикуриваю.       — Помнишь, что с ним стало?       — Он перевелся в другую школу, потому что его отец потерял работу, и они были вынуждены уехать в другой округ. С тех пор я его не видел.       — Это всё, что ты о нем помнишь?       — Да козлом он был законченным, вот что я помню. Все выдохнули, когда он свалил подальше. Этот ублюдок целый год меня изводил в младшей школе, да и не только меня, а все боялись ему ответить, потому что он был на хорошем счету из-за того, что его отец занимался финансированием школы.       — Ты уверен, что так и не смог ему ответить?       — Я не помню этого. Я помню, что он ушел из нашей школы и больше его никто не видел.       — Помнишь урок биологии? Вы препарировали лягушек, а Кейти, которая сидела с тобой за одним столом, всё никак не могла этого сделать. Говорила, что ей жалко бедного лягушонка, у нее дрожали ручки, а ты смеялся над ней.       — Я взял у нее скальпель и убил ее лягушку. Она расплакалась и начала кричать, что у меня сердца нет. Билли толкнул меня в спину и сказал, что я мелкий выродок, который получит на перемене за то, что обидел Кейти, — я пытаюсь вспомнить тот день, но воспоминания совсем блеклые, и всё-таки я вижу перед своими глазами едва различимые картинки своего прошлого. — Билли тогда подошел ко мне на перемене и начал тыкать в меня пальцем, говорил, чтобы я извинился перед Кейти. Я извинился, и конфликт был исчерпан.       — Нет, Эйдан, ты не извинился. Это слово всегда отсутствовало в твоем лексиконе. Вспомни еще раз, что ты сделал тогда.       Я останавливаюсь посреди дороги и эти будто новые воспоминания словно прибивают меня к земле. Я мысленно погружаюсь в тот день. За окном так солнечно и снежно, снег крупными хлопьями падает за стеклом, а внутри пахнет мандаринами и шоколадными конфетами. Близится Рождество, поэтому класс украшен бумажными снежинками и серпантином.       Билли толкает меня в спину и говорит, что я мелкий выродок, а меня пробирает такая злость, что я едва держу себя в руках. Я с силой сжимаю кулаки, готовый наброситься на него, а он снова толкает меня и говорит, чтобы я вытащил язык из задницы. Я сжимаю скальпель в своих руках, а этот огонь в моей голове разгорается всё больше с каждой секундой.       — Помнишь, что ты сделал, Эйдан?       Моё сердце начинает колотиться тем чаще, чем быстрее эти воспоминания возвращаются ко мне вновь. Это и, правда, было, но у меня такое ощущение, будто это всё я давно забыл. Настолько сильно забыл, что казалось, будто этих воспоминаний никогда и вовсе не существовало.       — Помню… — я повторяю, как эхо, — я схватил его за горло, повалил на пол и полоснул скальпелем ему по глазам. Кровищи была тьма-тьмущая, а он кричал, как проклятый. Все тут же столпились вокруг меня, а я сидел на нем и не понимал даже, что делать, но знал одно — отец снова будет меня бить.       Билли тогда остался без глаза, а моих родителей снова засудили. Меня выгнали из школы, и я был вынужден перейти на домашнее обучение. Поэтому я больше не появлялся в школе. А родители всегда мне говорили, что у меня проблемы с иммунитетом и слабое здоровье, поэтому я учусь дома. Помню, как Ронни и сестры завидовали, что мне не нужно больше ходить в школу и что они хотят так же, а отец злился всякий раз, когда кто-то из них заводил об этом разговор.       — Понимаешь теперь, почему твой отец не ладил с твоей матерью? Почему они вечно ругались?       Я вспоминаю их ссоры, их крики, которые доносились до моей комнаты, даже когда они закрывали дверь в свою спальню. Даже когда пытались ругаться «тише», я всё равно всё слышал. Я закрываю глаза и погружаюсь в то время. Вспоминаю объятия своей матери, ее ласковый голос над своим ухом, ее тепло и ее родной запах. Она всегда была на моей стороне. Всегда была со мной, что бы я не натворил.       — Потому что мама продолжала любить меня, не смотря ни на что, а отец понимал, что со мной что-то не так, — я киваю головой.       После того случая с Билли, они начали ссориться всё чаще. Отец кричал, что ему надоело постоянно оплачивать ущерб, который я наношу, что я чудовище, которое принесет горе их семье, а мама не понимала, как он может говорить такие вещи, а затем зажимала мне уши, говоря, чтобы я его не слушал. Но я всё равно всё слышал. Слышал, как он ненавидит меня. Слышал, как он больше не видит во мне сына. Слышал, как он всё больше хочет от меня избавиться. Когда я думаю об этом, в моей памяти всплывает его разговор с моей мамой. Я сижу у нее на коленях, а она прижимает меня к себе так крепко, как может. Зажимает мне ладонями уши, когда мой отец начинает кричать:       — Сколько это может продолжаться? Он калечит детей и убивает животных, это ненормально, Марта! С ним явно что-то не так!       — И что ты хочешь этим сказать, Карл?       — Он избил Джейдена, убил соседскую кошку, просто потому, что ему было интересно, что у нее внутри, Марта! — голос отца повышается и становится громче с каждым сказанным словом, — а что он сделал с Лесли, ты же видела! А щенок миссис Стейн? Он поджег Руфуса, потому что ему нравится на это смотреть! Этот ребенок — монстр!       — Прекрати говорить о нем такие вещи, Карл! Он твой сын!       — Он оставил Билли инвалидом, как и Лорен, ты знаешь, что она больше никогда не сможет нормально ходить!? Он изуродовал им жизнь! Он сжег Акселя! Черт! Как ты можешь оставлять это без внимания, Марта!? Ты хоть представляешь, кем он может вырасти!?       — Это наш сын. Наш с тобой сын, мы так долго его ждали, Карл, прекрати это, пожалуйста, — она еще крепче прижимает свои ладони к моим ушам, а я еще сильнее прижимаюсь к ее груди. Я слышу, как бешено колотится ее сердце, а мне хочется защитить ее ото всех.       — Знаешь что? С меня хватит! Мне надоело спускать семейный бюджет на покрытие этих чертовых судебных штрафов и медицинских счетов. А у нас с тобой, между прочим, есть и другие дети, которым необходимо образование, которым необходимо будущее. А что если он что-то сделает с кем-то из наших детей? Что если он что-то сделает с Вилли? Ты об этом подумала?       — Что ты мне сейчас предлагаешь?       — Марта, ты понимаешь, о чем я говорю, не заставляй меня произносить это вслух.       — Я не позволю тебе избавиться от него, Карл! Не позволю! — в какой-то момент мама начинает плакать, а я понимаю, что в этом виноват я. Это я виноват в том, что они ссорятся. Я поднимаю на нее заплаканные глаза, а она сдавленно улыбается мне нежной улыбкой, ее глаза слезятся, а она гладит меня по щеке, — Эйдан, ты мой огонек. Я никому тебя не отдам, милый. Никому.       — Марта, это безумие. Ты сама видишь, этот ребенок чудовище.       Тогда я не понял, куда именно отец хотел меня отдать, но теперь понял. Он хотел избавиться от меня, потому что ему надоело решать проблемы, которые я создаю. И по иронии вышло так, что он решал их до конца своих дней, пока сам не умер от одной из таких проблем.       Они постоянно ссорились из-за меня. Постоянно. Всё чаще мама начала говорить о разводе и когда отец это слышал, то тут же пытался ее успокоить, потому что любил ее всей душой и не мог потерять. Он так любил ее, что готов был терпеть меня, лишь бы она оставалась рядом. После того разговора мы начали жить словно на пороховой бочке. Всё больше времени отец, Ронни и сестры уезжали как можно дальше от нас, а мы с мамой оставались вдвоем, смотрели черно-белые фильмы, пекли пироги и танцевали до упаду. С ней рядом я был счастлив. А остальные члены моей семьи начали меня сторониться всё больше и больше.       Чем глубже я в это погружаюсь, тем больше вспоминаю. Ту обстановку, что царила в нашей семье, то отношение, которое было ко мне всегда, их взгляды, когда они смотрели на меня. Всё это было всегда. Всю мою жизнь. Я просто это забыл. Вытеснил из своей памяти, как нечто травматическое и продолжил жить дальше, будто прошлого никогда и не было.       — Было же что-то еще, верно? — я спрашиваю голос в голове, а он на мгновение замолкает, — скажи мне, ведь было?       — Эйдан… зачем тебе это?       — Это моя жизнь. Я должен знать.       — Тебе не станет легче.       — Я и не хочу, чтобы мне стало легче. Я просто хочу знать правду.       — Ты помнишь Хелен Бейли?       — Она переехала в наш район из Вермонта. Ее отец преподавал музыку в моей бывшей школе.       — Что еще ты помнишь?       — Мне она понравилась сразу, как только я ее увидел. Я решил с ней подружиться, а она постоянно хихикала, как дурочка и не хотела идти со мной на контакт, а я даже не понимал почему. Она пропала летом того же года, а наши соседи сколотили поисковой отряд, чтобы найти ее. Насколько я помню, ее так и не смогли отыскать. Да?       — Она никуда не пропадала, Эйдан.       — Но я помню, что она пропала.       — Твои воспоминания не совсем реальные.       — Что ты имеешь в виду? И почему я помню совсем другие вещи? Почему я помню всё не так, как оно было? — у меня в голове это не укладывается.       — Ты помнишь доктора Мюррей?       — Э… нет, постой, что в итоге стало с Хелен?       — Помнишь, какой на ощупь была ее кожа, Эйдан?       — Почему ты спрашиваешь об этом? Как я могу это помнить?       — Вспомни тот день. Летний денек, она сидела под буком и плела венок из маргариток, помнишь? Ты подошел к ней и сел рядом, а она поспешила уйти, потому что боялась тебя. Все тогда боялись тебя. Один твой вид вгонял людей в ужас.       В моей памяти всплывает ее светлый образ. Буковые листья на ее светлых волосах. Я попытался убрать один из них, а она как-то слишком сильно оттолкнула мою руку. Я спросил, можем ли мы стать друзьями, а она сказала, что ее родители запретили ей со мной разговаривать, потому что у меня проблемы с головой. Меня это тогда разозлило не на шутку. Я всего-то хотел дружить, потому что она мне правда понравилась. А она отвергла меня, как и все остальные, не дав себе шанса узнать меня толком.       — И что ты сделал, Эйдан? Помнишь?       — Нет, не помню, я просто ушел оттуда и всё.       — Не совсем так. Вспомни ее глаза, вспомни ее лицо. Она была напугана до смерти. Тебе ее лицо еще долго снилось в кошмарах, помнишь?       — Кошмары? — я пытаюсь вспомнить ее лицо и блеклые воспоминания, словно вспышки сменяют одно другим. Голубые испуганные глаза. Я столько раз видел их в своих кошмарах, — я помню эти кошмары. Я не спал толком несколько ночей тогда.       — Вспомни, почему они тебе снились, Эйдан.       — Я не… — воспоминания становятся чётче, чем сильнее я пытаюсь вспомнить то время.       — Вспомни, каким было выражение ее лица, Эйдан.       — Да, помню… — у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю об этом, пальцы сжимаются сами собой, а я будто погружаюсь обратно в тот день.       — Что ты с ней сделал, Эйдан?       — Я схватил ее руками за горло и сжал так сильно, как только мог. Ее голубые глаза налились кровью, а она только и могла, что цепляться за мои руки своими маленькими пальцами. Я был так зол на нее, на ее родителей, которые нам мешали, на весь мир, который, казалось, был против меня, что не мог остановиться. Господи… Я задушил ее… — я вспоминаю это и не верю в то, что я мог это сделать, она ведь была просто девчонкой, обыкновенной девчонкой моего возраста, как я мог с ней так поступить, твою мать? Мне кажется, будто я до сих пор ощущаю своими ладонями ее горячую кожу, — черт… как это возможно? Это всё правда? Это я сделал?       — Это ведь есть в твоей памяти. Ты помнишь, как делал это?       — Помню, да… но… — я помню, но верить в это не хочу, — я убил её… я задушил ее… она ведь была не старше меня, Господи…       Я стою посреди причала, словно вкопанный и сдвинуться с места не могу. Всё это было в моей жизни, и это сотворил я задолго до смерти Вилли и мамы, задолго до того, как превратиться в то чудовище, коим я являюсь сейчас.       — Ты в порядке, Эйдан?       Он зовет меня, а я словно не могу вырваться из воспоминаний того дня. Мои руки всё еще с силой смыкаются на шее Хелен Бейли, а меня колотит от ужаса. Это сделал я. Поверить в это не могу. А затем я вспоминаю слова своего голоса из головы.       — Ты сказал, что мои воспоминания не совсем реальные. Что ты имел в виду?       — А теперь вспомни, Эйдан. Доктор Мюррей. Помнишь такую?       — Кто она?       — Родители целый год водили тебя к ней на сеансы гипноза. Твой отец так и не смог убедить мать оставить тебя в доме для умалишенных, а твоя мать смогла убедить его в том, что гипноз это единственный вариант спрятать монстра внутри тебя поглубже.       Я слушаю свой голос в голове, по моей коже мороз бежит, но все паззлы начинают складываться.       — Доктор Мюррей — светловолосая женщина в очках, она создавала для тебя новые воспоминания, пока ты сидел без сознания в ее кресле. Она строила твою память заново, заталкивая чудовище, что жило в тебе всю жизнь как можно дальше. Она подарила тебе светлую память, хорошие моменты и шанс на нормальное будущее. Помнишь?       — Я смутно помню ее образ. Но он был в моей жизни. Был. Точно был.       — Три года им удавалось прятать этого монстра, пока он снова не вылез наружу.       — Выходит, что светлых воспоминаний, которые я помнил до этого момента, у меня и не было вовсе? Это ты хочешь сказать? Что на самом деле вся моя жизнь это скопище дерьмовых моментов и ненависти, которая меня постоянно окружала? Что это началось не после смерти Вилли, а это было со мной всегда? Я всегда был гребаным изгоем? Всегда был выродком в их глазах?       — Я ведь говорил тебе, Эйдан, тебе не станет от правды легче.       Весь этот проклятый мир в моих глазах перевернулся. Я стоял посреди причала, таращился на водную гладь озера Мичиган и поверить не мог в то, что всё ЭТО было правдой, а не то, что я таковой считал раньше.       Не они сделали из меня чудовище — я всегда им был. Мой отец, который боялся за своих детей, мои братья и сестры, моя мама, все они не были ни в чем виноваты, они всего лишь хотели спокойствия для нашей семьи, а я спалил их всех дотла. С самого начала чудовищем был я. С самого его начала блять.       От мысли об этом по моим щекам текут слезы, сердце начинает оглушительно грохотать в глотке, а я понимаю, что это я во всём виноват. В том, что сделал со своей семьей. В том, что сделал со своим отцом. В том, что свел с ума свою мать. По моей вине покончила с собой Ханна. По моей вине сгорела Санни. По моей вине Ронни остался без будущего. Всех их спалил мой огонь.       — Что я натворил.       Все эти годы я был убежден, что они превратили меня в чудовище своей жестокостью и равнодушием. Правда в это верил. Так искренне и так наивно. Так долго. Считал себя их жертвой. Считал, что это они сделали это со мной, а не я с ними. До последнего так считал. Они могли бы от меня избавиться и жить как раньше, но вместо этого предпочли подарить мне светлую память и нормальную жизнь, а я разрушил нашу семью до основания.       — Теперь ты понимаешь, что твоя семья никогда не желала тебе зла? Свою могилу ты всегда рыл сам, Эйдан.       — Я поверить не могу, что всё так вышло… — я вспоминаю их покореженные, несчастные лица, мертвые глаза мамы и Вилли, сожженное лицо Ханны и Ронни и мне становится так до безумия больно за них, что я не могу сдержать слез. Внутри всё буквально сжимается от этой горечи, а я рыдаю, глядя на кровавый закат.       — Именно поэтому ты должен встать на путь мира, Эйдан. Лишь по этой причине я открыл тебе правду. Слышишь меня? Ты должен жить дальше, но без этого огня.       Путь мира? Прости меня, но у меня свой путь. Всегда был.       — Нет, — я отрицательно мотаю головой, всё еще находясь в какой-то прострации придавленный грузом своей собственной вины. Ветер, пахнущий соленой рыбой и фритюром, обдувает прохладой моё заплаканное лицо, а я осознаю, наконец, что я должен сделать.       — Эйдан?       — Я должен сгореть вместе с ними.