До смерти

      «Кай»       Меня зовут Кай, и я умираю. Да уж, хреновое начало истории, но так оно и есть. По крайней мере, так говорит мой док. У него забавный еврейский акцент, две маленьких корги по имени Дин и Тим, и каждую свою фразу он заканчивает словами: «Понимаешь, о чем я говорю?», вряд ли бы он стал мне лгать, верно? Все остальные зовут его мистер Гроссман, а я зову его по-другому — «Док», когда в хорошем настроении или «Патрик», когда в дерьмовом. Он разрешает мне такое обращение лишь по той причине, что жить мне осталось не больше, чем его самой старой корги Дину, а ему, между прочим, уже почти пятнадцать лет.       Не привязывайся ко мне, ведь конец будет всё равно одним.       Из хороших новостей — впереди у меня есть еще почти целый год. Так говорит мой док. А еще он говорит, что у меня в голове опухоль размером с мячик для пинг-понга, которая с каждым днем будет становиться лишь больше, превращаясь сначала в мячик для тенниса, а после и в мяч для бейсбола и так далее и так далее и так далее, пока не разорвет мою голову к чертям или не сведет меня с ума, в конце концов. Осознавать это безумно страшно, но на это Патрик всегда мне утешительно говорит со своим этим хитрым еврейским акцентом:       — Не стоит беспокоиться, Кай, твоя крыша уедет быстрее, чем ты успеешь понять, что умираешь. Понимаешь, о чем я говорю?       — Да уж, это ты меня сейчас, конечно, охренеть как утешил! — я отворачиваюсь в сторону.       За окном так приторно солнечно, что на мгновение хочется, чтобы всё погрузилось во мрак. Зеленая трава похожа на те идеальные газоны из рекламы газонокосилок «Бриггс энд Страттон» или те, что на полях для гольфа, мать их. Люди мелькают за стеклом, сменяя друг друга. Мамочки с колясками снуют туда-сюда, звонко хохоча, парень на разноцветном велике дзынь-дзынь-дзынькает девчонкам, перебегающим дорогу, фургончик компании грузоперевозок «Братья Кросби» проезжает мимо, поднимая клубы пыли. Далекий собачий лай, гул машин, звон сирен, песня Вилли Нельсона из соседнего кабинета в стиле кантри, голоса посетителей Клиники Святого Еремии, звуки кофе-машины и нервное постукивание Патрика шариковой ручкой о мою папку с анамнезом — это и есть жизнь? Всё это? Раньше мне никогда не доводилось слышать её так четко.       Страшно об этом думать, но это моё последнее лето. Мои последние лучи уходящего солнца. Мои последние розовые закаты. Мои последние свободные дни за чашкой горячего шоколада и банановыми вафлями в придорожном дайнере. А потом неизвестность. Темнота. Пустота. Не замечаю, как по моим щекам скатывается горячая слеза. Я до сих пор не могу в это поверить. Боже, неужели всё это я, правда, вижу в последний раз? У меня это в голове не укладывается. Просто не может уложиться.       — Это ведь может быть ошибкой? Всё это? — я спрашиваю, а сам смотрю в его лицо, мысленно умоляю его вернуть мне надежду, но вместо этого он говорит:       — Кай, мы провели уже несколько десятков повторных анализов, кроме того, результаты МРТ… — он тяжело вздыхает и опускает глаза на мой анамнез у себя в руках. Патрик всегда так тяжело дышал, когда надежды не было. И я понял — у меня ее тоже нет. Он поднимает на меня печальный придавленный взгляд и продолжает вколачивать в меня эти жуткие слова, словно в крышку гроба, — Кай, здесь нет никакой ошибки, и ты это знаешь.       — Черт… мог бы и соврать мне… — я снова отворачиваюсь к окну, смахиваю одинокую слезу, — неужели так сложно сказать: «Эй, Кай, всё у тебя будет ровно, приятель. Скоро тебе стукнет восемнадцать, ты уедешь из долбанного Грин-Бей куда-нибудь на побережье Калифорнии. Найдешь себе загорелую девицу, и до конца своих дней будешь хлестать «Лонг Дринк» лежа на пляже».       — Мне жаль, Кай…       «Мне жаль» — это самое отвратительное, что можно сказать человеку. Ненавижу, когда люди так говорят. Что за чертова привычка? Меня от нее тошнит, а слезы так и наворачиваются на глаза. Каждый гребаный раз.       — Прошу, не говори это. Не говори, что тебе жаль. Меня это убивает, ты же знаешь, — я поворачиваю к нему голову, а слезы продолжают течь по моим щекам, как бы я их не смахивал и не пытался прятать от Патрика, его лицо плывет перед моими влажными глазами, — давай начнем всё сначала. Ты скажешь мне, что это очередная твоя дурацкая шутка, я посмеюсь над ней, и всё будет, как прежде, прошу.       — Ты ведь понимаешь, что я не могу, — он смотрит на меня так, будто на его глазах котят режут, ей-богу.       Я узнал об этом неделю назад, когда в один из дней не смог узнать место, в которое ходил последние семь лет — Маяк Грасси-Айленд на берегу реки Фокс. Небольшой маяк с белой черепицей и яркими огнями, которые, я уверен, видно даже на противоположном берегу озера Мичиган. Я провел на нем почти весь свой болезненный подростковый период и в какой-то момент, подняв глаза, не смог его узнать. Я будто оказался в незнакомом месте, и меня это напугало до жути. До этого я видел этот маяк сотни раз, но в тот вечер я смотрел на него словно впервые. Я едва смог вернуться домой, потому что на мгновение потерялся в пространстве. На следующий день я уже сидел в холле клиники Святого Еремии перед кабинетом доктора Гроссман, боясь зайти внутрь. Еще какую-то неделю назад моя жизнь была совсем другой.       Тогда я еще не представлял себе, что он скажет мне нечто подобное. А он не стал долго ходить кругами, сел напротив и снял свои очки. А я понял в тот момент — всё дерьмово. Когда доктора снимают свои очки, прежде, чем начать с тобой говорить — это всегда хреновые новости, как ни крути. Это, в принципе, самое дерьмовое, наверное, что может сделать доктор. Снять свои гребаные очки, посмотреть на тебя так, будто ты уже покойник, а дальше уже и без слов становится всё понятно. И я всё понял по его взгляду. Разве что слышать это не хотел. Не хотел, чтобы он говорил мне правду. Но Патрик не привык лгать. Он отложил чертовы очки на край стола и сказал монотонным голосом:       — Кай, у меня для тебя плохие новости.       — В чем дело? — когда он говорит это, я чувствую, как моё сердце ухает в глотке.       — Мы обнаружили опухоль в твоём мозгу. Твой провал был обусловлен ею. Скажу честно — опухоль большая, вероятно, развивалась давно. Однако, из-за её локализации в жизненно важных участках, удаление не представляется возможным. Понимаешь, о чем я говорю?       — Что это еще значит? — я практически перестал дышать от ужаса.       Я смотрю на него с надеждой, а он поднимает на меня этот холодный профессиональный взгляд полный какого-то выученного сожаления и говорит:       — Это значит, что у тебя осталось совсем мало времени, Кай.       Мало времени? Еще двадцать лет? Еще десять лет? Я умру, когда мне стукнет сорок? Тридцать? Меньше?       — Насколько мало? — я спрашиваю, и у меня сердце проваливается в пятки, а док снова тяжело вздыхает, слегка опуская взгляд, а затем говорит почти загробным голосом, его отголоски до сих пор грохочут у меня в ушах:       — По нашим прогнозам не больше года.       Эта бесконечная длинная пауза повисает в воздухе, пропахшем старыми книгами по медицине и лосьоном для бритья. Он смотрит на меня, не отрывая глаз. Я смотрю на него не моргая. Время словно остановилось. Я больше не слышу звуков из коридора, не слышу звуков машин и прочих звуков жизни, что разносятся за окном, Вилли Нельсон тоже замолчал. Слова Патрика отдаются эхом в моей голове. Они всё еще продолжают монотонно звенеть у меня в ушах, а я и слова сказать не могу. Лишь таращусь на него и чувствую, как немеет моё лицо. Болезненная улыбка растягивается так, что у меня сводит скулы. А этот чертов смех заполняет его крошечный кабинет.       — А-ха-ха-ха-ха… черт, ну ты развел меня! Я едва не купился! — я срываюсь на какой-то нервный истерический смех, который не могу остановить. Я звонко смеюсь, а его взгляд не меняется. На мгновение мне кажется, будто он стал еще более печальным и скорбным, чем секунду назад, — срань Господня, Патрик! Это надо было такое отмочить!       — Кай…       — А-ха-ха-ха… Господи, это твоя самая дерьмовая шутка, клянусь Богом! Я тебе чуть не поверил! А-ха-ха-ха… — я смеюсь так, что по моим щекам текут слезы, я вытираю их тыльной стороной ладони и всё еще пытаюсь успокоиться, но меня накрывает всё новая и новая волна безудержного, глупого смеха.       — Кай, это не шутка. Представить себе не можешь, как бы я хотел, чтобы это была она. Но… Ты слышишь меня, Кай? Понимаешь, о чем я говорю? — он заглядывает в моё лицо так, будто я из ума выжил, а затем печально кладет руку на моё плечо, снова говорит, что он не шутит.       В этот момент он посмотрел на меня так, что я окончательно понял — мои дела плохи. Он не шутил и не преувеличивал. Док никогда не был еще так серьезен, как сейчас, а ведь он был тем еще гребаным шутником. Всегда. Но не сейчас. Не в этот раз.       — Ты ведь это не серьезно, — улыбка с моего лица исчезает, а на её месте появляется недоумение и просто неописуемый страх. Я и не вспомню, испытывал ли подобный ему хотя бы раз в своей жизни, — скажи, что ты это не серьезно, Патрик… почему ты на меня так смотришь? Пожалуйста… не говори мне… прошу.       В ответ он лишь тяжело вздохнул, а его глаза по-прежнему смотрели на меня со скорбью. По одному лишь этому взгляду всё было давно понятно, но я отрицал эту чертову правду до последнего. Да и как я мог её принять? Я только жить начал, как я мог принять то, что через год я буду коптить воздух? Черт.       — Этого не может быть, Патрик… ты ведь понимаешь… ну, как это возможно.       — Это тяжело принять, но…       — Да я ведь даже ничего сделать не успел. Черт, да я ведь еще не трахался даже толком. Как я могу умереть? Это какое-то безумие!       В тот день я и слышать ничего не хотел. Ничего, кроме того, что это всё злая шутка и всё. Но он так и не убедил меня в обратном, а я так и не захотел ему поверить. Все последующие дни я ходил к нему и сдавал эти чертовы анализы и всевозможные тесты раз за разом, рассчитывая увидеть там другой результат. Но результат всегда был одним — гребаная опухоль размером с мяч для пин-понга, расположенная там, куда без летального исхода не залезть. И ведь я даже в пинг-понг играть не умел.       — Надо провести еще анализ. Наверняка, что-то пошло не так, или в лаборатории ошиблись, или медсестра была не в себе, или… они слишком сильно спешили домой, или… — я пытаюсь придумать любую причину, лишь бы не сталкиваться с правдой, а Патрик всякий раз останавливает поток моего сознания и возвращает меня в гнетущую реальность.       — Кай, ты ходишь сюда каждый день. Мы провели все возможные тесты по три, а то и по четыре раза. Ты видишь результат. Ты понимаешь это, — он наклоняется чуть ближе и заглядывает в мои глаза таким взглядом, будто он пришел на поминки, где даже шерри не подают, — ты сейчас находишься в стадии отрицания и твоя реакция нормальна. Но пойми меня, чем быстрее ты ее пройдешь, тем быстрее ты придешь к принятию. А ты должен это принять, чтобы потратить это время с умом. Понимаешь, о чем я говорю?       — Зачем мне это принимать? Наверняка, они ошиблись, — я его даже слышать не хочу, не говоря уже о том, чтобы принимать его слова на веру. Тогда мне это и, правда, казалось безумием.       Но спустя несколько дней меня начало догонять это проклятое осознание. Я и, правда, умираю и тут уж ни хрена не сделать. Черт, а ведь мне всего семнадцать. Семнадцать, блять, лет. Я ни черта в этой жизни не успел. Да я и не пытался, скажу тебе по правде. Я отчаянно верил, что у меня впереди еще полно времени, что все свои планы я осуществлю когда-нибудь потом, в будущем, к чему торопиться, времени ведь вагон целый, мать его. А всё, что мне остается сейчас, так это мерить свою жизнь минутами. Пока я думал про всё это дерьмо, прошло почти восемь минут. Их можно было потратить с куда большей пользой, верно?       — Черт, — я оглядываюсь на свои наручные часы, и мне становится тошно. Всякий раз, смотря на них, мне становится паршиво. Моё время утекает так быстро, секунда за секундой. И ведь его больше не вернуть, — мне пора.       — Кай, — когда Патрик заговаривает, я останавливаюсь в дверях его кабинета, а он говорит чуть спокойнее: — потрать оставшееся время разумно.       — Конечно, док… — я киваю головой, а мои мысли превращаются в кашу. Всю дорогу от клиники Святого Иеремии до ближайшего бара я преодолел в какой-то адской прострации. Голоса, гул машин и прочие звуки жизни словно смолкли, а я остался один в этом чертовом мире. Всё, чего мне сейчас хотелось, это накидаться до беспамятства и забыть вообще о том, что происходило последнюю неделю. Забыть её, как страшный сон. Будто этого никогда и не было. В общем, так я и решил сделать.       — Эй, Трэй, плесни мне чего покрепче.       — Документы у тебя ведь с собой, так?       — Что? Это что, шутка?       — Кай, ты знаешь правила, малыш, — он складывает руки на груди и смотрит на меня, как на мелкого назойливого щенка.       — Ты серьезно? Ну, не дури, Трэй. У меня такой дерьмовый день выдался, Бога ради, — я говорил это, пожалуй, всякий раз, когда заваливался в его бар, потому что не каждый день и даже не каждая неделя была дерьмовой. Вся моя жизнь была дерьмовой, если не меньше. И в какой-то момент, Трэй просто перестал на это реагировать. Вероятно, для всего Грин-Бей я прослыл чертовым нытиком, — ладно-ладно, сделай мне «Ширли Темпл». О, Боже.       Немного информации обо мне:       Три вещи, которые я любил больше всего на свете — дамские коктейли с глупыми названиями, выкрашивать волосы в небесно-голубой и мечтать о том, как однажды я покину этот чертов город навсегда.       Трэй протягивает мне хайбол, наполненный гранатовым сиропом и имбирным элем, с маленькой закрученной долькой лимона, спелой вишней и красной глянцевой трубочкой. Я касаюсь ее губами и делаю сладкий глоток. Трэй смотрит на меня то ли с усталостью, то ли с… как называется это чувство, когда тебе надоело видеть одно и то же лицо, тем более принадлежащее человеку, от которого тебя тошнит? У этого ведь должно быть одно слово? Вот именно таким взглядом он на меня смотрел почти всегда.       — Что у тебя случилось на этот раз?       — Да ничего. Отца снова упрятали, вроде как за то, что он разнес алкогольную лавку миссис Браун. Черт, ну и позорище, — я шумно потягиваю коктейль, — кэп сказал, это всего на неделю, а его уже нет пятнадцать суток.       И ведь пока отец сидит там, он даже не знает о том, что мне сказал док. Не знает обо всей этой скверной ситуации. Не знает, о том, что я умираю. Он еще не знает, что совсем скоро останется один. А я когда думаю об этом, мне становится так паршиво. Мы ведь и так проводили с ним слишком мало времени, а теперь его вовсе не станет. Черт, до чего хреново вышло всё. Я снова ощущаю, как по моим щекам текут слезы, а я делаю еще глоток со вкусом граната.       — Эй, Кай, брось, он постоянно попадает в неприятности. Посидит и вернется, ты чего?       — Да ничего, — я утираю мокрые щеки и делаю еще глоток, не хочу говорить Трэю о том, что мне сказал док. Не хочу никого грузить этим дерьмом, — лучше замути мне еще клубничную «Маргариту».       Словом, я лакал чертовы коктейли, пока не вырубился. А когда проснулся, было уже утро. Первым делом я решил пойти к маяку Грасси-Айленд, уж очень меня умиротворяло это место. Мне казалось, что и в этот раз, как и все прочие, он просто унесет все мои заботы прочь, и всё станет, как и прежде.       Однако, когда я туда пришел, выяснилось, что не я один хотел избавиться от своих забот. Я нашел его лежащим у подножия маяка. На часах не было и пяти утра. Поначалу мне показалось, что он уснул или просто пьян, потому что рядом с ним стояла недопитая бутылка джина с откупоренной крышкой. Его руки были разбиты. Черная одежда перепачкана землей. Огненно-рыжие волосы липли к лицу, а я всё еще не мог понять, жив он или просто уснул.       — Эй? — я осторожно окликаю его, но в ответ лишь тишина и далекий крик чаек, разносящийся с противоположного берега реки Фокс.       Я делаю шаг вперед, подхожу ближе. Его пламенные, почти красные волосы раскинулись по грязной земле, прикрывая собой часть лица, выставленные вперед руки, изогнуты в какой-то неестественной позе. Делаю еще шаг вперед и, наконец, замечаю его бледное лицо. На мгновение мне кажется, будто он мертв, а потому я прикасаюсь к его плечу и осторожно трясу.       — Э-эй? Ты жив? — я нависаю над ним в этом гнетущем ожидании, но в ответ ни звука, как и прежде.       И лишь немного погодя, я замечаю рядом с его головой полупустой пузырек с таблетками. У меня к чертям мороз по коже бежит, но мысль в голову приходит сразу — он пытался прикончить себя. Он наглотался чертовых таблеток и отрубился. Недопитая бутылка джина, пустой пузырек, часть таблеток, лежащая на земле и его тяжелое дыхание. Он умирает. Прямо как я. Но в отличие от меня, ему еще можно помочь. Его еще можно спасти. Ведь так?       — Черт, что ты за кретин такой, — я хватаю его за плечи и пытаюсь поднять.       Его тело словно ватное, голова запрокидывается назад, как только я пытаюсь поставить его на колени, а глаза безжизненно закатываются вверх. Собираю его пламенные волосы в пучок и заталкиваю два пальца в самую глотку. С силой прижимаю к себе и чувствую, как его обмякшее тело содрогается в моих руках. Почему мне за него так страшно? Этот идиот ведь очнется?       — Пожалуйста, дыши, мать твою! — я заталкиваю свои пальцы еще глубже в его горло, а его тело вновь дергается.       Еще мгновение и я ощущаю своей кожей его едкую алкогольную рвоту. Она толчками вырывается из него наружу и вытекает на сухой асфальт, казалось бы бесконечно. Воздух наполняется кислым запахом выпитого алкоголя, масла для фритюра, что тянется от придорожного дайнера и запахом соленой рыбы с побережья. Мерзкая смесь.       — А, черт! — я крепко держу его за волосы, а он опирается руками об асфальт и пытается откашляться. Некоторые таблетки еще даже не успели раствориться. Значит, я успел вовремя?       Он болезненно стонет, а я откупориваю бутылку с водой и сую ему в рот. Он так пьян, что не может даже встать. А может это всё из-за действия таблеток, я так и не понял. Он пытается отпихнуть бутылку бледной, покорёженной рукой, а я с силой сжимаю его волосы, запрокидываю голову и вливаю в него насильно почти целый проклятый литр воды. В какой-то момент он начинает задыхаться и хвататься своими разбитыми руками за мои руки.       — Кретин, нужно желудок промыть, пей давай!       Я бросаю пустую бутылку, снова прижимаю его к себе спиной и заталкиваю в глотку пару пальцев, хватая за подбородок. Он вновь пытается меня оттолкнуть, а затем что-то сказать, но его речь прерывает новая волна рвотных позывов. Этот недоумок заблевал весь чертов маяк. Теперь это место навевало дерьмовые ассоциации. Какого хрена он вообще здесь забыл?       — Ну? Порядок? — я заглядываю в его бледное лицо, пока он сидит на земле, облокотившись о маяк, и пытается отдышаться. Сейчас он выглядит куда бодрее, чем несколькими минутами ранее.       — Я что, не сдох? — он поднимает на меня большие мятно-бирюзовые глаза, его растерянный взгляд в панике бегает по моему лицу, по окружающему нас безлюдному причалу, по водной глади озера Мичиган, а выражение его лица становится то ли напуганным, то ли злым, то ли всё сразу. А я невольно замечаю для себя, что даже в заблёванном и потрепанном виде его лицо кажется мне просто нечеловечески красивым. Это вообще законно? Разве люди могут так выглядеть?       — Я… э… вроде как, спас тебя, — я говорю осторожно.       — Ты что сделал? — он наклоняется чуть ближе ко мне, щурит свои глаза, а мне кажется, будто я физически чувствую запах мяты. Нежный, легкий, свежий запах мяты, который поднимает меня высоко-высоко.       — Э… спас тебя… — я повторяю чуть менее слышно, — ты наверняка бы откинулся, если бы я не подошел, так что нехрен на меня так пялиться. И вообще, ты заблевал весь маяк и мои гребаные ботинки. Мог бы быть и более благодарным.       С мгновение он смотрит на меня с недоумением, а потом его лицо искажает гримаса злости. Его глаза, казалось, заблестели от этой ярости. Он таращился на меня своими мятными глазами и клянусь Богом, я видел в них лишь одно желание — прикончить меня прямо на месте. На секунду мне даже стало обидно. Мои ботинки приняли на себя весь удар, а он смотрел на меня так, будто я выродок какой-то. Я не отрываю от него глаз, а он начинает буквально визжать хриплым голосом:       — Я что, просил тебя об этом, мать твою?! Какого черта ты это сделал?!       — А что я, по-твоему, должен был делать? Пройти мимо?!       — Именно, идиот! Ты должен был пройти мимо! — он рычит мне в лицо, от него по-прежнему несет блевотиной, а мне хочется ему врезать.       — Что ты такое говоришь… как я мог…       Он в ужасе мотает головой, его глаза бегают по причалу, а я не понимаю, какого вообще хрена он не доволен. Ему жизнь только что спасли, он должен радоваться, мать его, а он сидел, словно пришибленный и не мог поверить в происходящее. А затем он снова приложился к бутылке, сделал несколько больших глотков, перевел на меня свой мятно-бирюзовый взгляд и прошептал вполголоса:       — Ты не представляешь себе, что я натворил.