До смерти

      «Кай»              Он поднимает глаза на вершину маяка и задерживает на нём свой взгляд. В его глазах пляшут чайки и проносятся облака, в его глазах отражается огненный рассвет и первые лучи поднимающегося солнца, в них будто отражается разом весь мир и это так завораживает, что на секунду я улетаю отсюда так далеко. Он не отрывает от него взгляда, а я не могу оторвать взгляда от него, а затем он спрашивает едва слышно:       — Если я спрыгну оттуда, я разобьюсь?       — Едва ли, — я поднимаю взгляд вслед за ним, — высота слишком мала. Скорее всего, ты просто сломаешь себе ноги или еще что-нибудь, и оставшуюся жизнь будешь сраться под себя. Как, тебя такое устраивает?       — Если бы не ты, придурок, я бы вообще об этом не думал, — он переводит на меня взгляд и снова смотрит с этой злостью и легкой долей раздражения, такого раздражения, будто мы уже давным-давно знакомы.       — На кой хрен тебе это нужно? Я не понимаю.       — Зачем… зачем ты вообще появился, черт бы тебя подрал.       Он начинает шариться по своим карманам в каком-то страхе, а затем извлекает из одного из них еще один пузырек, наполовину наполненный таблетками. На его лице проскакивает облегченная улыбка, и он тут же пытается откупорить крышку.       — Черта с два я позволю тебе сделать это еще раз! — я выхватываю пузырек из его рук и швыряю в сторону озера, таблетки звучно побрякивают и исчезают в воде, а он со злостью хватает меня за шиворот и кричит мне в лицо:       — Сукин ты сын, не лезь в мою жизнь! Убирайся нахрен!       — Я не могу уйти, ты ведь понимаешь, — я хватаю его за плечи, всматриваюсь в его мятные глаза, пытаюсь его убедить, но он меня будто не слышит, — прошу, успокойся. Что бы у тебя не случилось, это хреновый выход.       — Оставь меня одного! Иди куда шел, твою мать! Убирайся! — он кричит сломанным голосом, а по его щекам текут слезы, — пожалуйста, уходи…       — Я сюда вообще-то шел, говнюк. Это моё место. Мой маяк. Ясно? — я сажусь с ним рядом, оглядываю причал, вдыхаю знакомый рыбный запах, — хрен я куда уйду.       На мгновение между нами повисает эта гнетущая тишина. Я слышу лишь его тяжелое дыхание на грани срыва, гул проезжающих вдалеке машин, крик птиц и стук своего собственного сердца. Я перевожу взгляд на его разбитые руки, на его бледное мрачное лицо, на развевающиеся на ветру пламенные волосы. И мне в какой-то момент становится так горько от того, что он хочет закончить всё добровольно. Как вообще можно желать смерти? У меня в голове это не укладывается, особенно после того, что сказал мне Патрик.       — Ты должен жить, — я шепчу едва слышно, — слышишь?       — Никому я ни хрена не должен. И уж тем более тебе, — он достает из внутреннего кармана пачку сигарет, вытаскивает одну из них трясущимися руками, прикуривает не с первого раза, а его дыхание по-прежнему дрожит, — ты так и будешь здесь торчать?       — А ты попытаешься себя прикончить, как только я уйду?       — О, да.       — Тогда я не уйду.       — Да что с тобой не так? — он смотрит на меня, словно на придурка. Но единственным придурком здесь явно был не я.       Я так отчаянно хотел, чтобы он жил, потому что я сам умирал. И я был уверен, он и близко не понимал, что это такое, когда у тебя нет выбора на жизнь. А я хотел, чтобы у него он был. И он был правильным. Таким правильным, как только возможно.       — Я не хочу, чтобы ты совершал ошибку.       — Это моя сраная жизнь, а не твоя, — он глубоко затягивается и медленно выдыхает, не отводя взгляда от водной глади, — всё, что мог, я уже совершил…       — Мне плевать, что ты там совершил. Просто живи дальше, — я не отвожу глаз от его бледного лица, а он на меня даже не смотрит, — пожалуйста.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — когда он произносит это, его взгляд становится болезненным, отчаянным, потухшим.       Он был прав, я не понимал, да и копаться в этом не особо хотел. Его прошлое это лишь его прошлое и у меня не было времени погружаться туда с головой.       — Слушай, у меня есть предложение получше. Как насчет, убраться отсюда и выпить горячего шоколада, м? — я улыбаюсь ему мягкой улыбкой, а он закатывает свои глаза и снова отворачивается от меня.       — Давай ты просто уйдешь, будто ничего и не было. Как тебе такая идея?       — Я же сказал, я не уйду. Если надо будет, я пойду за тобой и остановлю тебя, — я облокачиваюсь о маяк, двигаюсь к нему ближе, — жить он, блять, не хочет… знал бы ты, как я хочу жить… знал бы только…       — Живи, в чем твоя проблема?       — Да ни в чем, знаешь… — я беру его недопитую бутылку джина и делаю большой глоток, протягиваю ему, он, морщась, делает еще глоток, — поздно уже для этого дерьма, а у тебя еще столько времени… так много времени…       — О чем ты говоришь?       — Так, как насчет горячего шоколада? Моё предложение всё еще в силе, — я перевожу тему, не хочу говорить об этом, не хочу даже произносить вслух то, что мне сказал док. От этих мыслей мне становится так тошно, просто жуть.       Он смотрит сначала на меня, как-то растерянно, даже немного взволнованно, а затем отворачивается, глядит куда-то за своё правое плечо, на мгновение мне кажется, будто он проигнорировал мой вопрос, но через несколько секунд он вновь поворачивается ко мне и кивает головой.       — Черт с тобой, но ты угощаешь.       — Вот и отлично. Здесь неподалеку есть дайнер, на завтраки там подают просто потрясные банановые вафли, — я протягиваю ему руку, чтобы помочь подняться, но он не спешит мне давать свою. Он опирается о маяк и всё еще, шатаясь, идет вдоль по причалу. Опьянение еще не прошло. А может он до сих пор не пришел в себя после таблеток, — ты в порядке?       — Бывало и хуже.       На часах не было и шести утра, а потому ни в какой дайнер мы, конечно же, не попали. И поэтому нам пришлось торчать у набережной реки Фокс почти целый час. Улицы Грин-Бей уже начал наполнять народ и ощущение, будто мы остались одни во всём мире начало медленно, но верно сходить на нет.       — Так, как ты оказался в Грин-Бей? Ты ведь не отсюда, верно?       Мы сидим напротив друг друга в закусочной миссис Бакет, нас окружает пустой зал и запах фритюрного масла. Им пропахла буквально вся Чип-Стрит вдоль набережной. Он крутит в своих раскуроченных руках чашку горячего шоколада, втягивает носом и блаженно закрывает глаза, а я только сейчас замечаю, что у него нет левой фаланги мизинца. Мне тут же хочется спросить его об этом, но я останавливаю себя мыслями о том, что для неудобных вопросов прошло слишком мало времени.       Запах банановых вафель окутывает меня и возвращает обратно в детство, в рождественское утро, когда мама пекла точно такие же вафли в духовке, а по телеку пел Энди Уильямс, и всё казалось таким простым и беспечным. Тогда у меня еще не было никаких проблем. Пожалуй, я отдал бы всё, лишь бы вернуть обратно то время.       — Мой дом находится в Ванкувере, в небольшом городке Уайт Рок, — он делает глоток, но продолжать историю не спешит.       — Постой, как тебя занесло из Канады в сраный Висконсин?       Он смотрит в моё лицо тем же растерянным взглядом, что и на причале, а затем вновь поворачивает голову в сторону, словно прислушиваясь к чему-то извне, а потом вновь смотрит на меня, и праздно пожимая плечами, говорит:       — Я путешествую.       — Да ну? И долго ты путешествовал, прежде чем решил, что маяк в Грин-Бей станет прекрасным местом для того, чтобы уйти из жизни? — скажу тебе честно, я не поверил ни единому его слову.       — Я выбирал его не намеренно. По правде тебе сказать, мне насрать, где прикончить себя, лишь бы мне никто не мешал.       — Прошу, скажи, что ты больше не повторишь этого? — я смотрю на него почти умоляюще, а мне становится так паршиво от мысли, что он не хочет жить. И ведь я даже не понимаю почему. Какое мне вообще до него было дело.       — Ешь, пока твои вафли не остыли, и кончай приставать ко мне с дурацкими вопросами, — он смотрит за окно на пустынную набережную реки Фокс, а в его мятных глазах вновь отражается, казалось бы, весь мир. В этих глазах жизни было даже больше, чем где бы то ни было. Больше, чем в этом городе, больше чем во всём, что меня окружало.       — Меня, кстати, Кай зовут, а тебя?       Я протягиваю ему руку, а он на мгновение зависает, протягивает мне свою в ответ, я чувствую своей ладонью его покореженную кожу, старые раны, шероховатые порезы, но имени своего он не называет. Его глаза бегают по окружающему нас пространству закусочной, пока он взглядом не натыкается на телеэкран, где крутят рекламу корейских автомобилей «Райт Вэй».       — Меня зовут Райт.       — Райт, значит… — я переспрашиваю, но вновь ему не верю. Однако, выбивать правду из него я не был не намерен. Не хочет говорить, ну и черт с ним.       — Райт, значит, — он повторяет, как эхо и делает маленький глоток горячего шоколада, после чего улыбается мне широкой улыбкой. Такой, что на его щеках появляются милые ямочки. С улыбкой он выглядит совсем по-другому.       — Тебе идет улыбка, Райт.       — Ты что, клеишься ко мне, говнюк?       — Пфф, да всрался ты мне, твою мать. Просто надоело смотреть на твою мрачную рожу.       Как ни крути, но он был чертовски странным. Лгать он не умел, но делал это практически постоянно. Я не понимал, зачем, но лезть к нему с расспросами не спешил. Может, потому, что боялся спугнуть его своим любопытством. Может, потому, что боялся, что он уйдет, а я останусь один. Совсем, мать его, один. А мне этого так не хотелось, особенно сейчас.       — Куда ты направишься теперь? Ты ведь наверняка уедешь из Грин-Бей?       — Грин-Бей был моей последней остановкой. Я устал бежать, — он прикуривает сигарету, вновь смотрит мятным взглядом на холодное побережье.       — А я бы свалил отсюда ко всем чертям. Надоело видеть одно и то же. Одни и те же лица, одни и те же виды, один и тот же проклятый запах рыбы. Я не хочу сгнить здесь, присыпанный песком. Только не здесь.       — И что тебе мешает бросить всё, да свалить?       — Уже ничего.       Я раздумываю о том, что оставлю в Грин-Бей после своего ухода. Дом, который навевает на меня лишь гнетущие воспоминания? Отца, который меня ненавидит? Друзей, которых у меня нет? Если так подумать, за все свои семнадцать лет я не создал ни хрена полезного. Я оставлю после себя лишь пепел и ничего больше. Я уйду так, будто меня никогда и не существовало. От этих мыслей у меня ком встает посреди глотки и хочется разрыдаться. Неужели я жил напрасно?       — Ты что, рыдать собрался? — он опускает на меня этот несколько презрительный взгляд и добавляет: — не смей этого делать.       — Ничего я не собрался, ясно? — я шмыгаю носом и запускаю в рот банановые вафли, поглядываю на него искоса, а он постоянно смотрит куда-то вправо и будто прислушивается к чему-то. Это у него привычка такая? Я ничего не слышу, хотя всё равно следую его примеру и оглядываюсь по сторонам, но вокруг тихо.       — Заткнись!       — Я ничего не говорил, — я смотрю на него с недоумением, на всякий случай оборачиваюсь, но в закусочной никого нет, кроме нас.       Он нервно улыбается мне придавленной улыбкой, а затем снова отворачивается к окну и глазеет на пустынную набережную, глубоко вдыхает и так сладко затягивается, будто это последняя в его жизни сигарета. Черт, что с этим парнем не так?       — Райт? Так ты решил, что будешь делать дальше?       — Когда я проезжал мимо центра, я заметил у вас распрекрасный магазинчик с товарами для охоты, — он тушит сигарету и прикасается губами к трубочке, нежно потягивает горячий шоколад, — вроде бы он назывался «Лавка Джима» или как-то так. Как только я закончу здесь, я пойду туда, куплю пушку и вышибу себе к чертям мозги.       — Э… — я поначалу даже не знаю, как реагировать на его слова, но реагирую в привычной для себя манере — меня пробирает на смех, — аха-ха-ха… это ведь шутка, так? Ах-ха-ха, ты ведь несерьезно это?       — Похоже, что я шучу? — его лицо кажется каменным, ни единой эмоции, лишь холод и лед, а мне становится не по себе.       — Нет, — я мотаю головой, — нет, нет… нет, блять!       — Чего разорался, как полоумный?       — Так не пойдет, ясно? Я уж не знаю, что у тебя там произошло, и почему тебе в голову вообще пришла эта идея, но нет… нет… ты не можешь это сделать…       Я смотрю в его мятные глаза, на его милые ямочки на щеках, в его светлое лицо, липнущие к нему пламенные, почти красные волосы, и где-то внутри мне становится так больно. Больно за него, что он принял такое решение. Больно за себя, что у меня нет иного выхода, кроме как вскоре отправиться вслед за ним. Но мне так хотелось хоть что-нибудь изменить. Хотя бы ненадолго. И глядя в его лицо, именно в тот момент, я увидел смысл.       Я проживу свою жизнь не напрасно, если смогу спасти его? Так ведь? Или я занимаюсь самообманом?       — Ты хороший человек, Райт.       — Что ты сказал?       Легкая улыбка исчезает с его лица, а он смотрит на меня как-то непонимающе, недоуменно, будто услышал то, чего не должен был. Его взгляд устремлен лишь на меня, всё вокруг словно замерло на месте, а я смотрю в его лицо и окончательно понимаю — я должен спасти его от самого себя, иначе я сгину зря.       — Ты заслуживаешь жизни, Райт.