До смерти

      «Кай»              — Повтори это еще раз, Кай.       — Что повторить? — я не совсем понимаю, о чем он говорит.       — То, что ты только что сказал.       — Ты хороший человек и заслуживаешь жизнь, как и все прочие, — я пожимаю плечами.       — Скажи это еще раз, — на его лице вновь появляется улыбка, а на щеках эти милые ямочки, а я говорю эту фразу вновь:       — Ты хороший человек, Райт. Ты должен жить. Ты заслужил.       Он смотрит на меня слезящимися глазами, улыбается широкой, нежной улыбкой, а затем прикасается щекой к моим рукам, я чувствую своей кожей его слезы и вообще, нахрен, не понимаю его реакции. Что на него, черт возьми, нашло? Райт поднимает на меня свои глаза и смотрит в моё лицо с такой благодарностью, что я не сразу понимаю, а, собственно, за что?       — Спасибо.       — За что? — я по-прежнему не понимаю.       — Обычно люди говорят мне другое.       — Что они говорят тебе обычно?       — Что я чудовище, — когда Райт говорит это, то натянуто улыбается так, что на его щеках снова появляются ямочки.       — Хах… они придурки, Райт. Всё это гребаное общество придурков. Пошли они все… — я делаю глоток горячего шоколада и не отвожу взгляда от его лица, а он продолжает смотреть на меня с этой настороженностью, так, будто я пришелец какой, не меньше.       — Ты не такой, как другие, Кай.       — Ты что, клеишься ко мне? — отвечаю ему в его манере.       — Пфф, да всрался ты мне, мать твою, — а он отвечает мне в моей и снова закуривает. Ну и говнюк, Господи мой Бог.       Я мельком оглядываю его. Грязное черное пальто казалось потрепанным, на руках полно свежих и старых ран, общий вид усталый, а кожа болезненно-бледная. Я не знаю, как долго он бежал и от кого, но по его виду можно было сказать, что он проделал ужасно тяжелый путь.       — Тебе есть куда идти, Райт?       — Нет, — он выдыхает кольца табачного дыма, а затем слегка улыбается и добавляет: — на тот свет разве что.       — Если хочешь, можешь остаться у меня, — я отковыриваю кусок от банановой вафли и запускаю его себе в рот, — отца всё равно упрятали за решетку, черт его знает, когда он вернется.       Где же его черти носили, в самом деле? Неужели за алкогольную лавку миссис Браун они реально могли его посадить. Твою мать, ну что за позорище такое. Я слов просто других не находил. И чем больше я про это думал, тем больше на него злился. Как можно было быть таким козлом, ну Бога ради?       — Что значит, упрятали за решетку?       — Да черт его знает… его должны были отпустить, но он так и не вернулся. Где он еще может быть, если не там. Конечно за решеткой, а где же еще-то, — я сам отвечаю на свой вопрос, будто Райта здесь нет. Я часто улетал в свои мысли. Отцовская привычка. Он тоже часто улетал в свои мысли, пока не сел на траву и не попал за решетку, черт бы его подрал, — ну так что, ты со мной?       Райт снова поворачивает голову в сторону, словно прислушиваясь к чему-то, молчит какое-то время, а я даю ему время, хотя и нахожу эту привычку ужасно странной. С другой стороны, у кого из нас не было странных привычек? Ну у кого?       — Идет, но я останусь не больше, чем на пару дней.       — О, отлично, черт, я даже не ожидал, что ты согласишься, — я широко ему улыбаюсь, а он не перестает смотреть на меня с настороженностью, — я рад, что ты согласился. Признаться честно, я чувствую себя самым одиноким куском дерьма на планете, после того как…       Фразу «После того, как Патрик мне сказал, что я умираю» — я решил не говорить. Не за чем ему было знать об этом. Мало ли он подумает, что я умру в любой момент и испарится. Мне бы этого не хотелось. Наверное, все-таки, не хотелось, хоть я его и не знал.       — После чего? — Райт внезапно переспрашивает, а я еще раз жалею, что сказал это вслух, в том числе и из-за того, что лишний раз напомнил себе о том, что мне недолго осталось.       — Что?       — Ты чувствуешь себя одиноким после того, как… после чего?       — Да, в общем-то, не важно. Знаешь, не бери в голову, — я пытаюсь скрыть улыбкой свою тоску, а он снова поворачивает голову вправо, будто прислушиваясь, а затем едва слышно говорит, но явно не мне:       — Вряд ли он такой же.       — О чем ты? — я смотрю на него в упор, а он глядит на меня, будто ничего не произошло, цепляет на себя эту жуткую улыбку и переспрашивает.       — Что?       — Ты в порядке? — я уточняю, но понимаю одно — он явно не в порядке.       — Вполне, — Райт делает глоток горячего шоколада и смотрит на меня этими глазами нежно-мятного цвета, — какие-то проблемы?       — Надеюсь, что нет.       Он был странным. До безумия странным. Это я понял, как только его увидел. Довелось бы тебе его увидеть, тебе бы тоже так подумалось.        Когда мы пришли домой, он вырубился на целые сутки. Нет, без шуток. Едва он коснулся подушки, так сразу же вырубился на добрых двадцать четыре часа. Ощущение было такое, будто он и вовсе не спал последние несколько дней, да и в целом его вид говорил о том же. Я всё ждал, когда он проснется, а он всё не просыпался и не просыпался. Казалось, будто он и вовсе больше не придет в себя. Я периодически подходил к нему в надежде разбудить, но всякий раз отдергивал себя, мало ли что ему там пришлось пережить, пусть отдыхает. По крайней мере, пока он спит — он не хочет умереть, а это уже прогресс.       Я накрыл его фланелевым пледом, сел рядом и периодически таращился на то, как он спит. Нет, ты не подумай, я не извращенец какой-то, просто он выглядел уж очень странно, кроме того, в моем доме гости бывали не часто. И говоря «не часто» я сильно преувеличил.       Я заваривал горячий шоколад, ставил на прикроватную тумбочку и ждал, пока он проснется, а он так и не открывал глаз. Я выпивал весь шоколад, а через три часа шел за новой порцией. В какой-то момент я начал за него волноваться. Что если он завалился в ко́му или вроде того? Почему он так долго спит? Нет, надо его разбудить, это уже никуда не годится.       Едва я привстаю и приближаюсь к нему ближе, как он открывает глаза, жмурится и оглядывает меня с привычной настороженностью. По взгляду видно, что он не понимает, где находится. Пытается осознать, что произошло, и где он оказался. Оглядывает комнату позади меня, оглядывает мое лицо, а потом привстает.       — Ты весь день на меня пялился?       — Если бы весь день. Ты проспал почти сутки. Я думал, ты уже не проснешься, — я ставлю чашку горячего шоколада у постели, — хочешь чего-нибудь перекусить? У меня остался шоколадный нанаимо.       — Прошли целые чертовы сутки? — он встает и выглядывает в окно, за ним темнота, еще даже не рассвело. С тех пор, как Патрик сказал мне эту проклятую новость про опухоль в моем мозгу, я перестал нормально спать. Кроме того, сон мне казался бессмысленной тратой времени, учитывая, что как такового времени у меня было совсем немного.       — А ты так торопишься отправиться на тот свет? Эй, — я протягиваю к Райту свою руку и зажимаю пальцами уголок его толстовки, тяну на себя, — еще успеешь. Сядь, перекуси, горячий шоколад лучшее лекарство, уж поверь мне.       Райт садится на подоконник, оглядывается вокруг, снова прислушивается к чему-то, но на сей раз ничего не отвечает. Меряет меня всё тем же подозрительным взглядом, а я невольно улыбаюсь ему в ответ, протягиваю чашку горячего шоколада. Он берет ее, касаясь пальцами моих рук, а я сталкиваюсь взглядом с его мятными глазами, которые навевали на меня ощущение свежести.       — Где твоя мать? Ты вообще совершеннолетний?       — Нет, я не совершеннолетний, — я закатываю глаза, — какое это вообще имеет значение?       — Ты здесь один?       — Как видишь, — я вскидываю брови и снова улыбаюсь.       Всегда мечтал остаться один, сколько себя помнил, чтобы весь чертов дом был только в моем распоряжении, чтобы туда можно было приглашать того, кого захочешь, устраивать там всякие оргии и не бояться, что вас выгонят оттуда ко всем чертям. Нет-нет-нет, то, что мне некого было к себе приглашать, это уже другой вопрос, здесь важна была сама возможность, понимаешь меня? Да и не то чтобы я хотел устраивать оргии. Нет, может и хотел бы, просто это было не совсем в моем стиле, если понимаешь меня. А еще можно было залезть в отцовский бар и пить как лошадь до самого утра и никто тебе ни хрена не скажет. Вот она, твою мать, свобода. А еще можно жрать что хочешь и ложиться, когда тебе вздумается. Всё вот это. Это может прозвучать цинично, но такую свободу я приобрел лишь сейчас. Тогда, когда моего отца упрятали за решетку, а я остался совсем один. До этого моя жизнь была иной.       — Ее здесь нет, — я подытоживаю лаконично, не хочу говорить ему правду о ней, не сейчас. Для этого дерьма еще слишком рано.       — Зачем ты меня пустил? — он снова окидывает меня этим взглядом с головы до ног, будто не понимая, — я могу обнести твой дом или прибить тебя. Ты не очень смышленый, да?       — Я просто привык доверять людям, а ты нет?       — Нет, — он мотает головой, а его лицо выражает какое-то отвращение.       — По тебе и видно. Ты поэтому такой дикий?       Райт смотрит на меня с каким-то недоумением, после чего снова поворачивает голову вправо и говорит куда-то в сторону:       — Ты на чьей стороне? Заткнись вообще.       — Ты ведь это не мне, так? — а я таращусь на него, словно на пришибленного. С ним было определенно что-то сильно не так.       — Не бери в голову, я уже ухожу, идет? — он ставит чашку недопитого горячего шоколада на подоконник, берет своё потрепанное пальто и накидывает поверх серой толстовки, а я снова цепляюсь за него пальцами. Не хочу, чтобы он уходил. Не хочу оставаться один. Снова. Хоть и мечтал об этом. Но только не сейчас.       — Ну, куда ты пойдешь, Райт? Не глупи, на улице ночь, останься здесь, — я умоляюще гляжу в его мятные глаза, которые смотрят на меня с каким-то смятением, недоверием и отчужденностью. Подхожу ближе и стягиваю с него пальто, заглядываю в его глаза, — ты можешь мне доверять, правда.       А Райт снова поворачивает голову вправо, думает с мгновение, а затем садится на постель. Его мятные глаза блестят в тусклом свете. Пламенные волосы из-за низковольтных ламп кажутся красными. На его губах появляется печальная улыбка.       — Прости меня.       — За что? — я не понимаю.       — Райт — это не моё имя. Я солгал тебе.       — Это я уже понял, — я киваю, — я хоть и наивный, но не идиот ведь.       Я протягиваю ему руку заново и улыбаюсь приветливой улыбкой.       — Окей, давай знакомиться снова. Меня зовут Кай. А тебя?       — Меня зовут… Эйдан… Эйдан, — он прикасается к моей ладони, осторожно сжимает ее своей рукой.       — Зачем ты хочешь умереть, Эйдан?       — Я бы хотел жить, но не могу… не должен… — он отворачивается в сторону окна, его глаза цвета молодой мяты слезятся, когда он смотрит вдаль, а я совершенно не понимаю его. Как можно хотеть жить, но при этом пытаться себя убить. Что в его жизни должно было такого произойти, что он решил добровольно покончить с собой? — А зачем ты так хочешь жить, Кай?       — Зачем? — я переспрашиваю, не совсем понимаю его вопрос, — что значит «зачем»? Жить прикольно. В жизни полно всяких забавных штук вроде пицц с глиттером, дамочек за сорок, которые выкрашивают своих пуделей в розовый и тех придурков, что ссутся себе в штаны на камеру. Много всякого забавного, и мне кажется, что если я умру, я покину эту сцену, будто представление продолжится, но уже без меня. Осознавать это паршиво. Ты не находишь?       — Для тебя жизнь это просто представление?       — Я всегда жил, словно наблюдатель. Мне надоело. Знаешь, мне бы хотелось самому выступать, творить всякую хрень, творить жизнь, а всегда выходило так, что я просто…       Терпел. Терпел, когда меня колотили. Терпел, когда с осуждением смотрели на мою семью. Терпел, потому что так боялся жить. Боялся ответить, боялся, что меня заметят. Всё это время, пока моя жизнь утекала сквозь пальцы.       — Ты просто что? — Эйдан наклоняется чуть ближе и заглядывает в мои глаза.       — Да ничего. Терпел, как последний обсосок, будто все правы, а я нет. Жил для других, будто меня и не существует. Будто моя жизнь и не моя вовсе. А теперь я понимаю, что…       Что уже слишком поздно жить. Что времени остается всё меньше, а я так и не успел понять — а в чем вообще был смысл? Для чего я жил всё это время? Чтобы быть ненужным дополнением к чужой жизни? Чтобы удовлетворять чужие желания? Чтобы жить для других?       Я до сих пор задавался этим вопросом и до сих пор не мог найти на него ответ. Для чего всё это было нужно? Я пережил всё это дерьмо для чего? Чтобы просто умереть?       — … мне надоело терпеть, вот что я понял, — я киваю головой, — у меня больше нет времени для терпения. С меня хватит всего этого дерьма. Будь я проклят, если кто-нибудь хотя бы раз еще заставит меня что-то терпеть.       — Ого, да ты завелся. Кто тебе так насолил?       — Да пошли они все к чертям. Я с этого момента начинаю новую жизнь, свою жизнь, — я складываю руки на груди и смотрю на него победоносно, так, будто я уже ее начал. Выглядел я жалко, надо признать. Это я понял, когда он начал надо мной ржать, как проклятый.       — Ты чудной, — улыбка на его лице растягивается, и на щеках снова появляются эти ямочки, — ты похож на тех, кто только болтать горазд и наводить лишний шум. Без обид, но на сильно смелого и деятельного парня ты не смахиваешь.       — Эй! Возьми свои проклятые слова назад! — я толкаю Эйдана в грудь, а он валится на постель, хватаясь за рукав моей толстовки. Мои руки оказываются на его плечах, а его мятные глаза смотрят на меня прямо в упор. Мою голову будто пронзает разряд тока, и я спешу отпрянуть от него, как можно быстрее, — черт, прости, это вышло случайно.       — Вот об этом я и говорю. Ты испугался. И в нашу первую встречу у маяка тоже. Пока ты боишься — ты не начнешь жить для себя. Пока ты боишься — ты так и будешь терпеть.       — Много ты в этом понимаешь, говнюк.       — Выпусти свой огонь.       Да прав он был во всём. Я всю жизнь боялся. Всегда, сколько себя помнил. Поэтому и не жил вовсе. Он понял это, как только увидел меня. А до меня это дошло только тогда, когда Патрик сказал мне, что я умру. Если бы я только понял это раньше, возможно, всё было бы иначе.       — Давай, что бы ты хотел сделать прямо сейчас?       — О чем ты? — не понимаю его.       — Ты сказал, что всю жизнь жил для других. Пораскинь мозгами, что бы ты хотел сделать для себя?       — Для себя?       — Тебе нужен чертов план, не находишь?       — Точно! — я вскакиваю с постели и лезу под кровать, достаю из-под кучи своих вещей смятый лист бумаги и шариковую ручку, вылезаю обратно.       В одну из наших с Патриком встреч он сказал мне вот что. Он сказал: «Ты должен составить план на жизнь, Кай, чтобы не терять время зря, понимаешь, о чем я говорю?». Тогда я его не понял, а может, просто был не готов что-либо делать, ты ведь понимаешь, каким дерьмовым тогда было моё состояние. А теперь я понял, я должен составить долбаный план на жизнь. Мой маленький план на год. Всё чего я хочу.       Я уже было принялся строчить планы на ближайшее короткое будущее, но внезапно застрял в своих мыслях. А чего я, собственно, хотел? Всю свою жизнь я жил так, словно она никогда не закончится. А теперь, когда времени почти не осталось, я и не знал, чего я вообще хотел бы от жизни взять.       — Чего я хочу?       Я перевожу на Эйдана задумчивый взгляд, а он снова будто прислушивается к чему-то извне, выражение его лица выглядит не то удивленным, не то вопросительным, а затем он снова отворачивает голову чуть вправо и произносит шепотом:       — Думаешь, тогда я искуплю вину?       — Эйдан? — я боюсь его окликать в такие моменты, потому что всё больше меня начинают пугать его разговоры с самим собой.       — Кай, давай поступим так, — Эйдан встает с постели, будто ничего и не произошло, садится рядом со мной на пол и снова заглядывает в мои глаза, — ты откачал меня у того маяка, единственный, кому было не наплевать. В благодарность я готов помочь тебе осуществить всё, что ты напишешь на этом самом листке, если тебе это и, правда, поможет начать жить для себя. Идет?       Я чувствую, как пылает мое лицо, когда он говорит про это. Я смотрю на него, на листок, снова на него. В голове роится миллион разных мыслей. Почему он хочет мне помочь? Потому что я спас его или есть что-то еще? Он был первым, кто предложил мне помощь, а я даже не знал, как на это реагировать. Я просто сидел и таращился в его мятные глаза и поверить не мог, что я встретил кого-то подобного ему. Кого-то, кто захочет мне что-то дать, а не забрать.       — Ты болван, так и будешь на меня пялиться или уже что-нибудь напишешь? — Эйдан щелкает пальцами перед моим носом, а я словно просыпаюсь ото сна.       Я крутил в руках этот смятый листок и мне в голову ни черта не шло. Чего я хотел, мать твою? Моё время уходит. Чего я хочу? Чего? Посмотреть на мир? Увидеть Ниагару? Прогуляться по Таймс-сквер? Или поглазеть на Пантеон, который переживет меня и многих других? В жопу эти чертовы путешествия. И почему люди так рвутся увидеть мир в последний момент? Я вычеркиваю этот пункт, не успев его даже написать.       Закрываю глаза и считаю секунды. Мне не нужны несбыточные желания. Я должен закончить свои дела, а у меня их осталось не мало. Я не могу уйти, бросив их. В этот момент я решил, что не потеряю больше ни секунды. Оставшимся временем я распоряжусь разумно. Так разумно, как никогда прежде. Я обещаю тебе.       — Я знаю, чего я хочу, Эйдан.       — Здорово, я уж думал, что ты и слова из себя не выдавишь.       Я беру в руку ручку и царапаю корявым почерком, выводя каждую букву:       1.Напиться до умопомрачения.       2.Послать к черту Элен Митчел.       3.Высказать отцу всё, что я о нем думаю.       4.Заснуть под звездами.       5.Дать в рожу прыщавому Барри.       6.Сжечь тачку Нила Симонса.       7.Потрахаться?       8.Влюбиться.       9.Наладить отношения с братом.       10.Сделать Патрику прощальный подарок.       11.Принести белые орхидеи на могилу матери.       12.Расколотить пивную лавку придурка Уокера.       13.Проучить Брайана Синклера и его отморозков.       14.Потанцевать ночью на Грасси-Айленд.       15.Гнать по пустой трассе под сто пятьдесят и чтобы волосы во все стороны летели.       16.Узнать, сколько «Лонг Дринков» я смогу влить в себя за раз.       17.Рассказать всю правду об этом ублюдке мистере Лэнгдоне.       18.Оставить после себя нечто светлое.       19.Сжечь дотла своё прошлое.       20.Покинуть Грин-Бей.       21.Умереть…       Я оглядываю свой список и понимаю, что большинство моих дел несет не самую яркую окраску, я имею в виду, что глядя на этот список, можно подумать, будто я какой-то агрессивный ублюдок, который только и хочет, что разносить морды, да портить чужое имущество. Будто я дерьмовый человек, который затаил обиду на весь чертов мир. И знаешь что? По ходу, это и, правда, так. Я такой. Злой и обиженный на всех. Я злился на них на всех за то, что я умираю, а они нет. Злюсь за то, что всё это происходит со мной. Злюсь, что уже ничего не исправить. Я так зол на всё это, честно тебе сказать, просто до безумия. И не вспомню, когда еще я чувствовал гнев подобный этому. Я хотел поубивать к чертям всех этих людей за то, что произошло со мной. И ведь я понимал, что они не виноваты в том, что я умираю, но почему я так злился на них. И почему я понял это только сейчас, буквально находясь у порога смерти? Почему я прожил свою крохотную жизнь с этими гребаными чувствами? Неужели и умирать я должен с ними же?       Еще долго я таращился на этот список, понимая, что терпеть я больше не буду. У меня не осталось времени на терпение. Все эти ублюдки получат по заслугам, а я, наконец, буду жить так, как захочу. Хотя бы на это короткое время, но это будет мой выбор, моя короткая жизнь. Я оглядываю взглядом исписанный смятый лист бумаги и протягиваю его Эйдану. Он окидывает его взглядом с улыбкой, сворачивает вдвое, протягивает мне и говорит с этим безумным огнем в глазах:       — С чего начнем?