До смерти

      «Эйдан»              — Этот парень явно не идет по пути мира, Эйдан.       — Он хотя бы не говорит мне о том, что я чудовище, которое не заслуживает ничего, кроме смерти, — я говорю в полголоса, — и вообще, заткнись, ты ничего о нем не знаешь.       — Как и ты. Думаешь, ему можно доверять?       — Я не знаю, — я тяжело вздыхаю, в своей жизни я доверял только своему бывшему психотерапевту Лоу, с тех пор не было тех, кому бы я мог довериться, — мы же должны начать доверять хоть кому-то.       — Раньше мы обходились без этого.       — Раньше мы и были в жопе, понятно? — я говорю это чуть громче и делаю маленький глоток горячего шоколада, — чем он тебе так не нравится?       — В нем сидит гнев, похожий на тот, который сидел в тебе. Это может плохо кончиться.       — Опять ты паникуешь, как параноик.       — Ты самый странный тип из всех, что я вообще когда-либо встречал, ты в курсе вообще? — голос Кая разносится за моей спиной и пугает меня до усрачки.       — Черт! Давно ты там стоишь, недоумок!?       — Достаточно, — он кривит своё лицо в этой дурацкой гримасе, а я понимаю, что сейчас начнутся неудобные вопросы. Меня тошнит от этого дерьма. Ненавижу, когда люди спрашивают меня об этом.       — Я могу не спрашивать, если ты не хочешь говорить об этом, говнюк.       Еще и понимает меня с полуслова, ну разве он не прелесть?       — Не очаровывайся им, Эйдан.       — Спасибо, — я поднимаю на него глаза и понимаю — он первый, кто не называет меня чокнутым, — когда-нибудь я расскажу.       Сказать тебе по правде, я не хотел рассказывать ему про свою жалкую жизнь, про свою семью, про то, что я натворил, про свой голос в голове и вообще про всё это дерьмо, потому что в глубине души боялся, что услышав всё это, он просто исчезнет, как исчезали все остальные люди из моей жизни. А это было бы скверно, особенно сейчас.       — Расскажи мне лучше про свой последний пункт.       — О чем ты говоришь? — Кай садится на край стола и смотрит на меня сверху вниз, держа в руках чашку с горячим шоколадом.       — Твой двадцать первый пункт в списке планов — «Умереть». Что это еще значит?       — Однажды я расскажу об этом, — он переводит взгляд в сторону, смотрит на зеленеющую траву за окном и будто улетает куда-то вглубь себя.       — Ладно, тогда что не так с твоим седьмым пунктом? Почему он под вопросом? Ты сам не знаешь, хочешь ты трахаться или нет?       — Это сложно объяснить, — он широко мне улыбается и треплет свои светло-голубые волосы, — понимаешь, это… как тебе сказать… черт…       — Так ты хочешь или нет?       — Не смей к нему приближаться, Эйдан.       — И да, и нет… черт… зачем ты спрашиваешь об этом? Неужели уже настало время для дурацких вопросов? О, Боже.       — Ладно, ладно, чего завелся так, никогда не трахался что ли?       — О, черт, как на счет просто заткнуться!? — он вскакивает со стола, как ошпаренный и начинает ходить туда-сюда вдоль гостиной.       — Здесь написано, что ты хочешь покинуть Грин-Бей. Куда ты хочешь уехать? — я спрашиваю, окидывая глазами его список.       — Я… я всегда мечтал поехать в Калифорнию, посмотреть на океан. Знаешь, я ведь никогда не выбирался за пределы Грин-Бей. Матери вечно было некогда, а отец давно растерял надежду собрать нас всех вместе.       Кай говорит об этом с печалью, я бы даже сказал, с сожалением, что всё вышло так, а не иначе. Так, будто он что-то упустил, а теперь не мог это наверстать. Он садится на подоконник и с силой прикусывает свою губу, будто пытаясь взять себя в руки.       — Я поеду с тобой в Калифорнию, только не смей пускать сопли, идет?       — Что, серьезно? — он смотрит на меня большими голубыми глазами и, видно, что не верит мне. Я бы тоже себе сильно не верил, если честно.       — Уж лучше в Калифорнию, чем на тот свет. Отличный выбор, Эйдан.       — Уж лучше в Калифорнию, чем… да, я серьезно, — я впервые соглашаюсь со своим голосом в голове. Кажется, что впервые.       — А что на счет тебя. Разве у тебя нет никакой цели?       — Вообще-то у меня была цель. Хорошая цель. Но ты мне ее обломал.       — Он тебя спас, недоумок.       — Это была дерьмовая цель! Я про нормальную спрашиваю. Про мечту, про… не про самоубийство, понимаешь? Должно же ведь быть что-то? — Кай слезает с подоконника и садится напротив меня, за окном едва рассвело.       — Да ни хрена я не хочу от этой жизни. Я просто хотел умереть, а теперь не хочу, вот и всё, — я пожимаю плечами, так оно и было, — я хочу помочь тебе, потому что благодарен, а еще потому, что думаю, будто таким образом верну долг своей карме. Может, я ошибаюсь, и это ничего не изменит, но это хотя бы лучше, чем самоубийство, верно?       — Твоя цель — это встать на гребаный путь мира, Эйдан. Не игнорируй меня.       Путь мира. Что это вообще такое, путь мира. Путь без насилия? Путь без агрессии? Но разве я так могу? Я вспоминаю свою последнюю сильную вспышку гнева, когда сгорел мой дом, день, когда погиб отец и Санни. Кажется, что это было совсем недавно, но спустя прошло уже почти пять лет. Я ведь могу сдерживаться. Всё это время в исправительном центре Торонто мне это удавалось.       — В Торонто тебя сдерживали стены и правила, Эйдан. Здесь ты предоставлен сам себе. Это не одно и то же.       — Я рад, что смог переубедить тебя, — он так нежно улыбается, что его голубые глаза начинают блестеть.       А я всё еще, по старой привычке, ожидаю от него какого-то подвоха. Не верю, что он и правда беспокоится обо мне. Не верю, что ему вообще может быть хоть какое-то дело до меня. В своей голове я всё еще продолжаю представлять, будто весь мир это большой Роял Авеню — жестокий и не прощающий тебе ошибок. Мне до сих пор кажется, будто за пределами Роял Авеню люди будут такими же, не заслуживающими ничего, кроме моей агрессии.       — Люди вокруг тебя были такими, потому что ты с самого начала был чудовищем, Эйдан.       — Хватит, я больше не такой, — я говорю вполголоса, а Кай снова поднимает на меня глаза, но на сей раз ничего не спрашивает.       — Тогда докажи мне это. В общем, первое место, где мы оказались, стал Авеню-бар на Велп-авеню, пока еще закрытый, ведь на часах еще не было и шести утра, а судя по табличке у входа, они открывались не раньше десяти. Также рядом со входом висела вывеска о скидках на алкогольные коктейли и рыбные закуски.       — Отойди, — Кай волочет по земле биту и подходит ближе.       — Какого черта?       — Этот сукин сын поплатится за то, что сделал, — этот знакомый до боли оскал на его лице кажется мне родным, ведь гнев и во мне самом всегда вызывал такое же чувство.       Я делаю шаг назад, а он поднимает биту над головой, замахивается готовый ударить, а мой чертов голос в голове становится громче:       — Черт возьми, Эйдан! Останови его!       — И не подумаю, это его жизнь.       Звон разбитых стекол и визг сигнализации нарушают гробовую тишину, а он, не переставая, колотит чертову лавку.       — Эйдан, ты должен остановить этого недоумка! Это не путь мира!       — Что-то мне подсказывает, что и ему насрать на твой путь мира, дружище.       Из бара доносится звук бьющихся бутылок, звон разбитых бокалов и падающих стекол. Похоже, он решил не ограничиваться витриной. Я оглядываюсь по сторонам, сигнализация воет на всю округу. В близлежащих домах начинают загораться огни.       — Нам пора, говнюк! Заканчивай там!       Я накидываю капюшон, кто-то из соседей выглядывает из окон, звон разбитой посуды не прекращается, голос в моей голове становится еще громче:       — Из-за этого недоноска ты влипнешь в неприятности, Эйдан! Останови его!       — Кай, мать твою, нам пора!       — Хотел бы я посмотреть на его лицо, когда он это увидит, ублюдок, — Кай хохочет, ступая по разбитым стеклам, а я хватаю его за запястье и тяну за собой. Сейчас, главное, убраться отсюда ко всем чертям.       — Ну ты и кретин.       — Без тебя я бы не смог! — он широко мне улыбается, его порезанная стеклом щека начинает кровоточить, но он совсем не обращает на это внимания.       — Чей это был бар?       — Придурка Уокера. Раньше я оттуда не вылезал.       — Что он тебе сделал? — я останавливаюсь и подхожу к нему ближе.       — Он… э… — он тяжело дышит, глядит в мои глаза и словно игнорирует мой вопрос, а я достаю маленький цветной пластырь из своего рюкзака, это одна из тех вещей из детства, что мне вернули по выходу из исправительного центра Торонто. Я подхожу к нему еще ближе и наклеиваю на место пореза, а он не отводит от меня своих безумных голубых глаз.       — Как новенький.       — С-спасибо… — он всё так же смотрит на меня, будто позабыв обо всём, будто кроме меня, здесь никого нет.       — Так и будешь пялиться или уже ответишь на мой чертов вопрос?       — Он… этот ублюдок сделал меня посмешищем для всей школы.       — Так вот кто все эти люди из списка. Твои маленькие обидчики?       — Мне хочется убить их всех до единого, — Кай бредет вдоль по дороге, взгляд устремлен вперед, — каждого из этих выродков. Весь чертов Верлин-роуд.       — Так давай убьем, — я убираю руки в брюки и плетусь за ним следом.       — Это не смешно, Эйдан.       — А кто тут смеется? Я серьезно, давай их всех прикончим. По-моему этот проклятый мир заслужил немного немотивированной агрессии в свой адрес. Ты так не думаешь?       — Эйдан, лучше заткнись и не пори чушь.       — Сам ты чушь, и нечего меня затыкать, — я говорю это гораздо громче, чем собирался и Кай снова глазеет на меня, как на умалишенного, — так что скажешь?       — По-моему, ты спятил. Ты даже не знаешь этих людей.       — Конечно, не знаю, ты не особо охотно делишься своим прошлым, но… — я ровняю с ним шаг и приобнимаю за плечи, наклоняюсь к нему чуть ближе, — ты ведь так же ненавидишь этот гребаный мир, как и я? Я угадал?       В тот момент он посмотрел на меня так странно, будто проверяя, всерьез я это говорю или нет. А потом его улыбка медленно растянулась, глаза загорелись словно давно забытой надеждой, а он не мог и слова из себя выдавить, лишь глядел на меня, будто не веря в мои слова и всё вокруг разом переставало существовать.       — Я прав?       — Ты прав, — Кай кивает, а его улыбка становится печальной, — я хочу, чтобы этот мир горел.       — Хах… я хочу того же самого, — я беру в руки его лицо и вглядываюсь в его кристальные глаза, блестящие знакомой ненавистью.       — Эйдан, прекрати подавать ему дурацкие идеи. Это не путь мира, ты же знаешь.       — А на кой черт нам путь мира, да, Кай? Он ведь нам не нужен? — я шепчу в полголоса, а он продолжает заворожено смотреть в мое лицо. Время словно остановилось.       — Путь мира? — он не понимает, о чем я говорю. Но скоро поймет.       — Да, путь гребаного терпения. Это ведь не наш путь?       — Не наш, — он не отводит от меня взгляда и повторяет вслед за мной.       — Так давай спалим их ко всем чертям? — в моей голове вновь вспыхивает знакомый огонь, а мой голос становится громче.       — Прекрати это дерьмо, Эйдан! Ты не должен сходить с пути мира!       — Я не… — почему-то по его лицу текут слезы, а он не отводит от меня взгляда, — я не…       — Нет, не говори мне этого, Кай. Ты можешь. Еще как можешь, — я наклоняюсь к нему еще ближе, сжимаю его еще крепче в своих руках, — мы вместе можем всё, твою мать.       — Эйдан, хватит! Остановись! Ты не должен! Прекрати об этом думать!       У меня внутри будто вспыхивает давно угасший огонь, тот огонь, который был во мне всегда, с самого моего появления. Тот огонь, который сжигал соседских собак и калечил чужих детей, тот огонь, который разжигал мою жестокость, тот огонь, который сжег всю мою семью. Мой родной огонь, который я годами пытался в себе затоптать. Он словно заполняет меня изнутри и это ощущение тепла мне кажется таким приятным, таким любимым и почти ностальгичным. Именно из-за него чувство вины перестает казаться таким уж невыносимым. Ну разве я был виноват в том, что я был таким? Разве виноват? Скажи мне, только честно.       — Чувство вины это всё, что тебе осталось на пути к миру, Эйдан!       — Я не хочу всю жизнь прожить с этой гребаной виной за то, что я такой! — я мотаю головой и не отвожу от Кая взгляда.       Больше всего на свете я боюсь жить с этой виной до конца своих дней и просыпаться с ней каждое утро. Каждый день ненавидеть себя за то, что я сделал. Ненавидеть себя просто за то, что я такой, а не другой. Каждый день проживать в одиночестве, намеренно отгораживая себя от мира, ведь он может пострадать. Я не хочу так жить, твою мать. Да и почему я должен?       — Потому что ты опасен, Эйдан! Ты это знаешь, лучше, чем кто-либо другой!       И лишь поэтому я всю жизнь должен быть один? Разве это честно? Я не хочу провести всю жизнь наедине со своим голосом в голове. Не хочу свихнуться так же, как и моя мать. На хрен мне такая жизнь? Уж лучше я последую за своим огнем, как и всегда. Он ведь выведет меня на нужный путь, верно?       — Он выведет тебя на путь насилия, ты, недоумок!       — Зато на нем я буду самим собой. На нем я не буду одинок, ясно?       — Эйдан? — голос Кая кажется таким далеким.       — Эйдан, ты должен взять себя в руки.       — Ни хрена я никому не должен, — я не отрываю взгляда от его лица, а мой голос не унимается.       — Прошу тебя, Эйдан, прекрати это. У тебя будут неприятности. Снова. Ты снова влипнешь и окажешься по уши в дерьме. Не дай этому случиться.       — Эйдан, ответь мне? — Кай прикасается к моему лицу, я чувствую своей кожей его холодные пальцы, его голубые глаза кажутся еще ближе.       — Не создавай нам проблем, Эйдан, прошу тебя!       — Да кончай срать мне в уши, я сам решу каким путем мне идти, черт бы тебя подрал! — я кричу еще громче, но не Каю, а своему голосу, но он и не думает утихать.       — Черт, Эйдан, ты, больной ублюдок, прийди ты в себя! — голос Кая не унимается и смешивается с голосом в моей голове.       — Сукин ты сын, почему ты такой бестолковый?       — Эйдан? Твою мать, да что с тобой не так? Ты меня слышишь?       Я чувствую горячий удар по лицу и мой голос затихает. Перед моими глазами лишь его лицо, остатки огня всё еще колышутся в моей голове, знакомая жажда комом застряла в глотке. Кай смотрит на меня как-то испуганно, с непониманием, будто я уже спятил, а когда я прихожу в себя, то обнимает меня крепко-крепко, а я даже не понимаю, почему. Его пальцы впиваются в мою спину, а его короткое прерывистое дыхание обжигает ухо. Он говорит мне почти ласковым едва слышным шепотом:       — Я пойду за тобой, если ты останешься рядом, Эйдан.