До смерти

      «Кай»       Кажется, это был 2014 год. Мне тогда было всего девять. Отец повез нас с Лейном в парк Грин Айл на куриную ярмарку, которую устраивали местные жители в тот осенний сезон. Дамочки в желтых цветастых платьях продавали живых кур и петухов, а так же всякие смешные фигурки из фаянса в виде маленьких курочек. В закусочных в этот день подавали только блюда из курицы — паста с курицей и сыром в томатном соусе, джерки, кисло-сладкий цыпленок, курица пармиджана и, конечно же, куриный пот пай — на этой ярмарке он был королем всех блюд. Запахом куриного пирога был окутан буквально весь Грин Айл, а со всех сторон на тебя смотрели веселые, расписные куры. Тогда это казалось забавным, а сейчас просто кажется странным. Весь Грин Бэй был усыпан сухой желтой листвой, а под вечер на панорамных окнах придорожных дайнеров загорались дико атмосферные низковольтные фонари и казалось будто весь город накрыл этот мягкий осенний уют.       Лейн был моим старшим братом с разницей в четыре года, а потому неустанно талдычил мне одно и то же: «Я старше, а значит, ты должен слушать меня во всём», а когда я пытался поспорить, он договаривал: «Родители так сказали», будто это было каким-то нерушимым аргументом. Хотя в том возрасте мне и вправду так казалось.       — Давай же, иди, познакомься с ним, Кай, — отец подталкивает меня в сторону семьи Лэнгдон, которые задорно стреляют из водного пистолета по резиновым курам, — их сын твоего возраста.       — И что с того? — для меня тогда это ничего не значило. Мне и одному было не плохо.       — Тебе не надоело повсюду таскаться с этой старой курицей? Может, найдешь себе нормальных друзей, Кай? — отец говорит это с каким-то давлением.       — Жаклин не старая курица. Зачем ты ее оскорбляешь?       Как бы ни было паршиво это признавать, но отец был прав. Жаклин и правда была старой. Ей было девять лет, прямо как и мне. А для домашней курицы это просто космический срок. Отец выиграл Жаклин на одном из сезонных фестивалей. Ему вручили ее в качестве приза, но мы не смогли ее съесть, потому что тогда я увидел в ней нечто больше, чем просто домашнюю птицу. Тогда мне показалось, будто она всё понимает, и я вцепился в нее мертвой хваткой и не хотел отдавать ее родителям на съедение. Родители не хотели меня расстраивать, а потому она осталась с нами в качестве домашней питомицы. Я и, правда, считал ее больше, чем просто курицей. Она провела со мной всю мою жизнь и, клянусь Богом, она меня понимала. Всё, что я ей говорил, все мои мысли, всё до единого слова.       А каждый год я водил ее на куриную ярмарку, чтобы она посмотрела на других кур. Однако в этом году мама не разрешила вести сюда Жаклин. Сказала, что для бедной курицы это будет потрясением, и я с ней согласился, а потому Жаклин пришлось оставить дома, но вместо этого я пообещал ей, что куплю для нее соломенную шляпку с васильком. Жаклин любила соломенные шляпки, а еще больше она любила васильки, которые тут же склевывала за один присест.       — Кай? Ты уснул? Я говорю, иди, познакомься с малышом Чарли. Вам будет так весело, потом жалеть будешь, что не подошел к нему раньше.       — Ладно, я сделаю это, — я нехотя плетусь к ярмарочной стойке с резиновыми курами, всё еще не понимая, почему я должен заводить еще друзей, если у меня уже есть Жаклин.       Подхожу к ним ближе и поднимаю голову вверх. Мистер Лэнгдон вблизи кажется даже моложе, чем издалека. Его жена миссис Лэнгдон выглядит такой счастливой, с широкой улыбкой на лице и искрящимися светлыми волосами. В лучах солнца они кажутся золотистыми. Малыш Чарли стоит рядом и трескает свое мятное мороженое. Его сладкий, свежий запах доносится до меня.       — Привет, меня Кай зовут.       — А меня Чарли. Хочешь посмотреть на плюшевую курицу, которую я выиграл?       — Еще как! А ты хочешь потом посмотреть на Жаклин? Жаклин — курчавая курица, которая живет у меня в саду, — я улыбаюсь ему легкой улыбкой, и кажется, будто мы дружили всегда.       — Ого! Настоящая курица! Конечно!       Его лицо навсегда осталось в моей памяти. До сих пор. Даже по прошествии стольких лет. Эти светлые зеленые глаза, рыжие волосы, которые были вечно взъерошены и по-детски юное лицо. А еще запах. Тот запах мятного мороженого, который от него исходил.       — Приходи к нам на ужин. Мама сегодня будет готовить свою фирменную джамбалайю, ты свой язык проглотишь, когда попробуешь.       А уже вечером мы трескали мамину джамбалайю, сидя за одним столом в гостиной. Мы собрались за ужином всей семьей — отец, мама, Лейн и мы с Чарли. Под столом сидел Байрон и жалобно клянчил остатки еды, а отец запрещал его кормить со стола, потому что боялся, что у Байрона будет несварение желудка и он умрет так же, как и наш предыдущий пес Майлз, который теперь был закопан на нашем заднем дворе.       — Я уж думала, ты так и будешь таскаться с этой глупой курицей до самого колледжа, — мама театрально вскидывает руки и делает вид, будто обращается к Богу, — святой Господь, благодарю тебя, ты услышал мои мольбы!       — Ну, ма-а-м, — а мне так неловко стало, просто жуть, но Чарли лишь дружелюбно рассмеялся и сказал:       — Я рад, что познакомился с Каем. У нас столько общего!       Наша семья была немного чокнутой, если говорить начистоту. Мама была теологом, хоть и в прошлом, а по совместительству ярой религиозной активисткой и прихожанкой католической церкви святого Розария. А потому в нашем доме было запрещено пользоваться телефонами, смотреть телевизор и уж тем более иметь доступ в сеть, потому что мама и в самом деле считала, что технологии отдаляют нас от Бога. А если мы вдруг проявляли интерес к телепередачам, она нависала над нами грозной фигурой, вытирала рукой лоб, будто только что делала какую-то тяжелую работу и говорила:       — Будь я трижды проклята, если позволю вам забивать свои головы этим похабным дерьмом! Вы вообще видели, что там показывают!? Видели?       — Нет, мам, у нас ведь нет дома телика, — Лейн говорит хмуро, и протягивает Байрону кусочек пот пая.       — И хорошо, что нет! Бог уберег нашу семью от этого дерьма! Характер у мамы был непростой. И иногда переступая порог дома, хватало взгляда украдкой, чтобы определить, в каком она сегодня настроении. Если оно было скверным, мы с Лейном бежали со всех ног, лишь бы не попасться ей на глаза. А если хорошим, то старались быть рядом. Иногда мы помогали ей на кухне, когда она готовила свою фирменную джамбалайю, которую мама называла «Джамбалайя по-Висконсински», хоть она и была блюдом Новоорлеанской кухни, но маме не нравилось, когда ее называли так, потому что она ненавидела Новый Орлеан и всё, что с ним было связано. Она родилась в Новом Орлеане и бежала оттуда, как только ей стукнуло восемнадцать. О Новом Орлеане она всегда говорила так:       — Это проклятое Богом место. Нужно быть не в своем уме, чтобы вернуться туда.       — Но там осталась бабушка Роза.       — Нет у тебя больше никакой бабушки, Кай, — мама с грохотом опускает передо мной ведерко ароматных, вареных раков, с краев свисают покрасневшие раковые хвосты, — начисти чертовых раков и прекрати произносить ее имя в этом доме, черт бы тебя подрал!       Уж не знаю, чем маме насолила бабушка Роза, но видел я ее лишь однажды, позапрошлым летом на День Независимости, она подарила мне футболку с эмблемой супермена и маленький американский флажок, сказала, что однажды я стану таким же сильным и смелым. И по виду я бы не сказал, что она такая уж плохая, какой мама ее описывала нам, когда злилась. Но спорить с ней я не стал, ведь переспорить ее было просто невозможно.       — А дедушка? Дедушка у меня есть, мам? — я снимаю маленький раковый панцирь, удаляю желудок, отделяю раковую шейку и убираю ее в сторону, пока мама пытается нервно прикурить тонкую сигарету марки «Вирджиния слимс».       — Кай, если он когда-то и был твоим дедом, то теперь уже нет. Этот сукин сын нас бросил. Так что кончай о нем спрашивать! Это действует мне на нервы.       — Прости, я не хотел тебя расстраивать.       — Ты меня не расстроил. Ты меня разозлил, — мама делает затяжку, и пепел от сигареты падает в кастрюлю с джамбалайей. Мама пытается вытащить ее длинной ложкой и стряхнуть в раковину, — черт, видишь, что бывает, если о них говорить?       И всё равно, мамина ненависть к своим собственным родителям так и оставалась для меня загадкой в то время. Я скучал по бабушке и дедушке, но старался не упоминать о них лишний раз, чтобы не злить маму. Больше всего на свете мне не нравилось видеть ее такой.       — Отнеси это своему отцу, Кай, — мама протягивает мне пищевой контейнер, внутри сэндвичи с тунцом и листьями салата.       Папа занимался продажами автодомов. Компания, на которую работал отец, находилась в паре кварталов от нашего дома на Верлин-роуд. Чтобы добраться до места, нужно было пройти вдоль по Верлин-роуд, а затем завернуть на Белвью-стрит, пройти несколько метров, и на углу можно было увидеть целые штабеля домов на колесах разных моделей и марок. Я всегда мечтал уехать на таком куда-нибудь на побережье Калифорнии, посмотреть на океан. Было бы славно, если бы у нас был такой дом. Мы бы сели в него всей семьей, взяли бы с собой Байрона и Жаклин и отправились бы бороздить просторы Америки. Это было бы просто невероятно! Представляю, в каком шоке была бы Жаклин, увидев все эти новые места. Но у нас такого дома не было. Наш обычный дом не на колесах находился на Верлин-роуд неподалеку от парка Уиллоу Крик, куда я ходил каждое утро с нашим псом Байроном породы джек-рассел-терьер. На самом деле это был пес Лейна, потому что это он убедил маму взять его к нам домой. Лейн нашел его на железнодорожных путях. Совсем маленький, Байрон запутался в проволоке и мог погибнуть под колесами электрички, если бы Лейн его не вытащил. С тех пор он и стал жить у нас. Однако, Лейн не спешил гулять с ним по утрам, потому что любил спать до самого обеда. А Байрон так жалобно скулил и скребся в дверь, что мне стало его жалко. А потом это и вовсе вошло в привычку. Теперь каждое утро я встаю, и мы с Байроном проделываем путь по привычному маршруту вдоль Верлин-роуд мимо ресторанчика сальвадорской кухни и Уиллоукрикского боулинг клуба.       К обеду я возвращался домой и мы с мамой рисовали плакаты и маленькие такие транспаранты, с которыми мама потом шла к ратуши или общественному центру, иногда к муниципальным зданиям, вместе с другими женщинами из церкви святого Розария, где они кричали о том, что технологии это зло.       Мама рисовала, а я разукрашивал буквы в разные цвета, а потом она окидывала получившийся результат взглядом, трепала меня по волосам и говорила:       — Мы отлично постарались, Кай. Нужно нарисовать еще с десяток таких же.       Разноцветные кричащие плакаты пестрили надписями: «Технологии отдаляют нас от Бога!», «Технологии — это наш ад!», «К черту технократию!» и много других подобных этим. Мама пыталась установить свой порядок не только в нашем доме, но, казалось бы, и во всём Грин Бэй. Она могла простоять с этими плакатами сутки под окнами мэрии, хоть в дождь, хоть в снег, и никто бы ей не помешал. А когда кто-то пытался ее вразумить, она тыкала пальцем им в грудь и уверенно говорила, глядя в лицо:       — Я буду бороться за свои идеи, пока стою на ногах, сукины вы дети!       И так оно и было. Такая вот она была, мама моя. С отцом дела обстояли куда проще. Исполнительный и покладистый, идущий у мамы на поводу и не предлагающий идей, которые бы ей не понравились. Отец, которого всё устраивает и который не хватает с неба звезд. Я не знаю, что значит это выражение, так мама говорит.       Иногда их отношения казались мне странными, потому что они уже давно не спали в одной спальне, из-за того, что все дни мама проводила в церкви святого Розария, либо со своими подружками, такими же активистками, как и она сама. А вечером она приходила домой, и мы рисовали плакаты допоздна. А когда папа пытался подобраться к ней ближе, она отталкивала его одной рукой и говорила:       — У меня сейчас нет времени на эти глупости, Уолтер!       — У тебя его никогда нет, — папа говорил это как-то обиженно, а потом выходил молча из комнаты.       — Что ты сказал!? Повтори! — а мама кричала ему вслед, но он уже ничего ей не отвечал, — ну и пусть. Подай мне красный маркер, Кай.       И мы продолжали разукрашивать огромные кричащие буквы на плакатах до самой полуночи, пока я просто не вырубался на полу. Наутро я всегда оказывался в своей постели. Всегда.       А как-то раз в канун Хэллоуина я оказался на семейном ужине в доме Лэнгдонов. Отец Чарли позвал меня к ним, чтобы познакомиться поближе, потому что Чарли уже был у нас дома и знал нашу семью, а я его родителей видел второй раз в жизни. На ужин миссис Лэнгдон подала солсбери стейк с запеченными овощами и маленькой такой кукурузой. Мистер Лэнгдон сидел по правую руку от меня и пил уже второй бокал белого вина. Мне это показалось странным, ведь ужин еще даже не начался.       — Расскажи нам о себе, Кай. Где ты учишься? Чем любишь заниматься?       — Я учусь в начальной школе Грин Бэй на Лонгвью-авеню. А больше всего на свете я хочу жить в Калифорнии и сниматься в кино! — я говорю это даже с большим воодушевлением, чем представлял себе. — Только представьте себе, мистер Лэнгдон, как это здорово было бы сниматься на студии «Парамаунт» у какого-нибудь суперизвестного режиссера, а потом бы на тебя смотрел весь Грин Бэй, тебя бы узнавали на улицах, разрешали бы есть мороженое бесплатно и всякое такое. И все бы тебе везде были рады и твои фотки были повсюду. Не жизнь, а мечта. Скажите же?       — О, какая славная мечта, Кай. Ты, должно быть, очень любишь кино?       — Да… — я запинаюсь, — вообще-то у нас дома нет телевизора. Мама говорит, что технологии убивают нашу веру в Бога, поэтому кино я видел только в школе, когда миссис Стюарт собирала нас всех на школьные собрания и включала нам «Прогулки с динозаврами». Динозавры меня пугают, если честно, но смотреть телик мне нравится. Жаль, что мама запрещает нам с Лейном смотреть его, но она беспокоится о нас, правда.       — Какой ты славный малый, Кай, — мистер Лэнгдон смотрит на меня так, что его глаза блестят, а затем кладет руку мне на плечо. Я своей кожей ощущаю его большую горячую ладонь. Он смотрит на меня как-то по-отцовски и слегка сжимает пальцы, — уверен, из тебя вышел бы просто прекрасный актер, Кай.       — Вы, правда, так думаете? — я чуть со стула не вскочил, когда он мне это сказал. Мой отец на такое обычно говорил другое. Он смотрел на меня поверх своих журналов про тачки и говорил равнодушно: «Не говори глупостей, Кай. Лучше иди погуляй с Байроном, пока он не разнес нам чертову калитку».       — Ну, конечно, а как иначе, — он улыбается мне теплой улыбкой и вновь прикасается губами к своему бокалу с белым вином.       А я остаток ужина думал над тем, что может моя мечта была не такой уж и глупой, и что однажды у меня может всё получиться?       Мама тоже не одобряла мою мечту сниматься в кино. Как-то за ужином Лейн разболтал ей о моем желании податься в большое кино, а выражение ее лица стало таким, что мне захотелось тут же выскочить из-за стола и бежать без оглядки. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, а потом сказала: «Ты будешь светиться в этом говённом телике только через мой труп, Кай!», а потом и вовсе ударила по столу и добавила: «Чтобы я больше не слышала этот чертов бред в нашем доме!».       Тогда-то я понял окончательно — моя мечта навсегда останется недосягаемой.       А как-то раз, возвращаясь после школы, мы наткнулись на мистера Лэнгдона, и он любезно повел нас в «Литтл Криспи» — местная маленькая мороженая. Сказал, что мы можем заказать всё, что захотим. Чарли, как всегда, выбрал мятное мороженое, а я глазел на изобилие вкусов на прилавке и не мог выбрать подходящий. Наш отец никогда не водил нас в мороженую, а мама запрещала там появляться, потому что у них на стене висел телик и по нему обязательно должны были показывать какую-нибудь «проклятую порнографию», так мама говорила, после чего добавляла: «Сначала ты ешь мороженое, а потом горишь в аду, Кай». Я не понимал, как это взаимосвязано, но на всякий случай не ходил по таким местам. А когда мистер Лэнгдон привел нас сюда, я всё еще с привычной паникой оглядывался по сторонам, мало ли мама внезапно появится здесь и устроит мне взбучку. Но вряд ли бы, конечно, она здесь появилась. Наверняка она сейчас агитировала где-нибудь у муниципального здания с плакатами, которые мы вчера до ночи рисовали.       — Ты весь измазался, Кай, — из мыслей меня вырывает то, как мистер Лэнгдон прикасается своим пальцем к моей щеке, заботливо подтирает остатки мороженого, а затем запускает палец себе в рот.       Мистер Лэнгдон такой заботливый. Мой отец другой. Папа большую часть своего времени занят продажей автодомов, а когда приходит домой, то идет в гараж и может провести наедине со своим старым доджем восемьдесят шестого года по кличке "Мэдди" почти целый вечер, словно позабыв о том, что у него есть семья. Мама же занята агитацией и женским приходом, она там вроде как главная. Я не знаю, как правильно называется то, что она делает, но она собирает свой женский приход в церкви святого Розария, а потом организовывает агитации и прочие миссионерские штуки. Но я знаю, что мама живет этим и просто не может по-другому. Такова ее миссия — нести веру в массы.       — Как вы смотрите на то, чтобы сходить в кино?       — О, я никогда не был в кино! — от восторга я чуть из-за стола не выскочил.       Мама не разрешала даже думать о том, чтобы пойти туда, понятно почему. Но цветастые яркие постеры кинотеатра всегда меня так манили, а народ оттуда всегда выходил с такими лицами, будто они увидели там нечто невероятное.       — В таком случае, ты просто обязан там побывать, Кай.       — Мама меня убьет, если узнает.       — А мы тогда ничего ей не скажем, договорились? — мистер Лэнгдон смотрит на меня с этой заботливой улыбкой, а его глаза блестят точно так же, как и тогда, когда мы сидели все вместе за ужином и ели солсбери стейк, — пусть это будет нашим маленьким секретом, хорошо, Кай?       — Хорошо.       Так родился мой первый секрет. В последствие у меня их будет много. Очень много. И каждый из них будет хуже предыдущего.