До смерти

      «Кай»              Каждую субботу мы стали ходить в местный кинотеатр «Маркус Синема», что располагался на Лоуэлл-драйв. Мистер Лэнгдон вместе с Чарли забирали меня у парка Уиллоу Крик и везли на своей старой черной импале до самого кинотеатра. По дороге мы заезжали в «Литтл Криспи» или в пекарню дяди Майка. Я не знаю, чьим дядей он был, но пекарня так и называлась «Пекарня дяди Майка». Может, он был владельцем или местным пекарем?       В общем говоря, эти субботние выезды в кинотеатр стали для нас чем-то вроде традиции и очередную субботу я ждал, как первого Рождества. Меня манили кинотеатры, меня манил огромный экран, объемный звук, шелест упаковок из-под попкорна и этот сладкий запах кукурузы и газировки. Однако, всякий раз, когда я ездил туда вместе с мистером Лэнгдоном и Чарли, внутри у меня всё равно сидело это гадкое чувство, будто я предал идеалы своей матери, будто я делаю нечто неправильное. Будто однажды я и, правда, буду гореть в аду, как мама и говорила, но когда я пойму это, будет уже слишком поздно.       — Ну, как тебе фильм, Кай, понравился? — мистер Лэнгдон прикасается к моему подбородку кончиками своих пальцев и по-отцовски заботливо улыбается мне нежной улыбкой. Его улыбка всегда была такой, будто я был частью их семьи, как и Чарли.       — Безумно! — а я чувствую, как от восторга полыхает мое лицо.       — Что ж, я рад, — он кивает головой и не отводит от меня взгляда, — помнится, ты говорил, что сам бы хотел сниматься в кино, так ведь, Кай?       — Да, очень хотел бы, но мама никогда не разрешит мне.       — А что если у тебя появится такая возможность, м?       — Что Вы имеете в виду? — я не сразу понимаю, о чем говорит мистер Лэнгдон, но его слова уже отдаются в моей голове слепой надеждой.       — Мы ведь можем снять своё кино, да, Чарли?       — Ого! Круто! Да-да-да! Своё кино! Я хочу своё кино! — Чарли подпрыгивает от радости, а я до сих пор не могу поверить в то, что мистер Лэнгдон говорит это всерьез.       — Своё кино? Как это? Для этого ведь нужно… — я начинаю загибать пальцы, перечисляя, — нужен режиссер, актеры, в конце концов, нужна камера и хороший сценарий!       — О, режиссером буду я, а вы с Чарли будете моими главными звездами, что скажете?       — Я не могу поверить! Вы не шутите, мистер Лэнгдон? Потому что я обеими руками за и я очень расстроюсь, если Вы сейчас шутите, честное слово!       — Ну, какие шутки? — мистер Лэнгдон улыбается этой своей привычной улыбкой, слегка прикусывая губу, а меня переполняет такая радость, что я едва могу стоять на ногах. Я хватаю Чарли за руки, и мы начинаем носиться как сумасшедшие.       Своё собственное кино, только представь себе. Я буду сниматься в кино! Я о таком и мечтать не мог. А когда мистер Лэнгдон довез меня до дома, я еще долго не мог прийти в себя, до сих пор не верил, что это всё взаправду. Мистер Лэнгдон сказал, что для первых съемок мы соберемся в следующую субботу после обеда, потому что миссис Лэнгдон до обеда будет дома и будет нам только мешать. Так сказал мистер Лэнгдон. Уж и не знаю, чем она будет нам мешать, но спорить я не стал. Если так надо — пусть так и будет.       — Ты какой-то перевозбужденный, Кай, ты точно в порядке? — мама смотрит на меня с каким-то подозрением, а я всё думаю про субботу и едва могу сдержать эмоции.       — Всё в порядке, мам.       — Я смотрю, ты уже чуть ли не поселился у Лэнгдонов.       — Мы с Чарли здорово поладили. Он классный и у нас много общего.       — Ну вот, я же говорил, что это лучше, чем таскаться с глупой курицей.       — Жаклин не глупая. Она всё понимает. И всё слышит.       — Как на счет того, чтобы съездить на уик-энд в Грин Айл? — отец накалывает на вилку кусок говяжьей вырезки в красном соусе и запускает себе в рот, а у меня сердце в пятки уходит из-за этих его планов. У меня уже были планы, и менять их я не собирался.       — Что там делать? Куриная ярмарка уже закончилась, пап.       — А помимо куриной ярмарки там ничего нет, по-твоему? Я уже и не вспомню, когда мы куда-то выбирались всей семьей.       — Но… у нас с Чарли уже есть планы.       — И что это за планы у вас такие?       Когда отец спрашивает про это, я прикусываю язык. Мистер Лэнгдон велел не говорить про наши съемки, про кино и про наши походы в «Маркус Синема». И я не сказал. Тогда родился мой второй секрет.       — Мы собрались с Чарли на школьную выставку, посвященную военной авиации, — одна короткая ложь для того, чтобы защитить свои маленькие тайны.       — Уолтер, на уик-энд мы с девочками идем агитировать на площади, о каком, блин, Грин Айл речь вообще? — мама нервно ставит стакан с гранатовым соком на стол, — Кай будет помогать мне в пятницу рисовать плакаты.       — Снова агитации, снова плакаты… — отец тяжело вздыхает и осушает залпом свой бокал с сухим вином, а затем с громким стуком ставит его на стол, — сколько это может продолжаться, Эмми? Ты словно забываешь о том, что у нас есть семья. Обрати своё внимание на что-то кроме чертовой церкви!       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, черт бы тебя подрал, Уолтер! Оглянись вокруг! Мы живем в дерьме! И это не изменится, если сидеть, сложа руки! — мама начинает заводиться всё больше и больше. Больше всего на свете мама не любила, когда кто-то говорил ей, что она занимается глупостями, что ее цель это ничто, что она тратит свои силы в никуда.       — Пожалуйста, не ссорьтесь, пап, — я дергаю отца на рукав рубашки, а он словно не слышит меня и продолжать тыкать пальцем в мать и говорить ей о том, что ему всё это осточертело и что он хочет нормальную семью.       — Я сыт этим уже по горло! Вспомни, Эмми, у тебя есть семья! Кай, Лейн! Твои дети, твою мать, ты забыла о них!?       — Прекрати это дерьмо, Уолтер! Я забочусь о своих детях! Я забочусь об их будущем и о мире, в котором они будут жить! Я делаю нечто важное, нечто такое, что не каждому дано, мать твою! Если ты не понимаешь этого, так закрой свой рот тогда!       Всё чаще они начали ссориться. Они и раньше ссорились из-за того, что мама слишком много внимания и времени уделяла продвижению своей веры в массы, но теперь этих конфликтов стало в разы больше. Мама всё чаще проводила в компании своих подруг из церкви святого Розария, а отец всё чаще пропадал на своей работе в компании по продаже автодомов. Иногда казалось, будто они и вовсе друг друга уже давно не любили, поэтому старались избегать общества друг друга. От этой мысли становилось паршиво. Меньше всего на свете я хотел бы, чтобы они ругались.       После ужина они еще долго ругались. Это было слышно через стенку, а мне всё больше хотелось убежать отсюда, чтобы не слышать их крики. А потому я пошел в спальню к Лейну и уткнулся носом в его плечо. Лейн хоть и был самодовольным и несколько высокомерным, но меня никогда не обижал, сколько я его знал. Иногда он вел себя, как говнюк, но он всегда был со мной на одной стороне, а потому мне казалось, что я мог доверить ему свои переживания.       — Почему они постоянно ссорятся, Лейн? — я лежу с ним рядом, обнимая его обеими руками, а он швыряет в потолок маленький резиновый мячик, а затем ловко ловит одной рукой.       — Потому что они осточертели друг другу, почему же еще.       — Думаешь, они хоть когда-нибудь помирятся? — я поднимаю на него глаза, а он снова швыряет мячик в потолок.       — Если так пойдет и дальше, то они скорее разведутся, чем помирятся.       — Разведутся? Как и родители Барри? Он поэтому такой агрессивный?       — Барри был кретином еще до развода своих родителей.       Барри был местным школьным выскочкой, который колотил всех без разбору, особенно неуправляемым он стал после развода своих родителей, во всяком случае, мне так показалось. Он и раньше был козлом, но сейчас он стал просто невыносим. И если Чарли доставалось от Барри за то, что тот был рыжим, то мне доставалось за то, что я был похож на девчонку и за то, что моя семья чокнутая, потому что не пользуется телефонами и не смотрит телик. По поводу своей девчачьей внешности я, конечно, так не считал, но Барри в этом было не переубедить. Хотя по части чокнутой семьи я с ним даже и не спорил. Так оно и было.       — Он пристает к тебе?       — Ну… ты же знаешь… — больше всего я ненавидел жаловаться, даже на тех, кто и правда заслуживал наказания. Наверняка, в будущем эта привычка сыграет со мной злую шутку. Но это будет так нескоро.       — Если надо вправить ему мозги на место, то я…       — Лейн, не надо, — я прикасаюсь к его руке, едва сжимаю, а он впервые за это время сталкивается со мной взглядом таких же нежных голубых глаз, как и мои собственные, — иначе у меня будет еще больше проблем.       — Я выбью из него всё дерьмо, и не будет больше никаких проблем, — Лейн улыбается мне немного ехидной улыбкой.       Иногда мне казалось, что Лейну всегда был необходим лишь повод, чтобы пустить в ход кулаки, но первым он никогда не начинал. Мы были очень разными, и порой я не понимал, откуда в нем вообще была эта скрытая агрессия. Но отчего-то казалось, будто она растет с каждым годом всё больше и больше. И было видно, у Лейна, как и у меня, были свои секреты, о которых он не хотел рассказывать.       На следующий день мистер Лэнгдон забрал нас с Чарли из школы. Моя мама была искренне рада, когда он забирал нас из школы, и ей не приходилось ездить за мной самой. В такие моменты она говорила: «Уж и не знаю, за каким чертом он с вами возится, но спасибо Господи, что мне не приходится отрываться от своих дел!». Мама не имела ничего против того, что мистер Лэнгдон отвозит нас с Чарли в школу и забирает оттуда, или когда я остаюсь у них на ужин. Тогда мама закусывает между зубами тонкую «Вирджиния слимс» и говорит: «Замечательно, не придётся много готовить». Мама во всём умела разглядеть свои плюсы.       — Кай, тебе нужно переодеться, милый, для бейсбола твоя одежда совсем не годится.       — Но тогда придется заезжать домой, а отец снова меня куда-нибудь потащит.       — Не страшно, я тебе что-нибудь дам из вещей Чарли, раздевайся пока.       Мистер Лэнгдон сказал, что отвезет нас на бейсбол и покажет, как управляться с битой. Отец никогда не возил нас с Лейном на бейсбол, в основном, потому что был занят на работе, а когда оказывался свободен, то мама забирала нас либо в церковь святого Розария, либо озадачивала рисовать агитационные плакаты. В общем, бейсбол я видел как-то мельком по телеку в одной из закусочных, в которую мы заезжали с отцом еще год назад.        — Давай я тебе помогу, Кай, — мистер Лэнгдон подходит ко мне вплотную и прикасается пальцами к моему школьному жилету, расстегивает крошечные пуговицы одну за другой, затем кристально-белую рубашку, которую ни в коем случае нельзя было пачкать, потому что тогда мама выходила из себя и кричала, что на стирку уйдет уйма времени, которого у нее нет и что она оторвет мне голову, если я хотя бы поставлю одно гребаное пятно на своей рубашке. Так и говорила, слово в слово.       Мистер Лэнгдон становится на одно колено, когда пытается расстегнуть ремень на моих штанах, я вижу, как он слегка прикусывает свою губу. Он часто так делал, это у него было что-то вроде привычки. Он аккуратно снимает белую рубашку и кладет ее на постель рядом, слегка касаясь горячими пальцами моей шеи. Я опираюсь о его плечи, когда пытаюсь вытащить одну ногу из штанины, а он бережно поддерживает меня за талию. Его дыхание почему-то обжигает мою кожу, а когда я сталкиваюсь взглядом с его светлыми серыми глазами, он спрашивает:       — Всё в порядке, Кай?       — Да, мистер Лэнгдон.       — Я тебе сейчас принесу одежду, постой так немного, — мистер Лэнгдон снова улыбается этой нежной улыбкой, а затем встает с колена, едва касаясь пальцами моего живота, и удаляется вглубь темного коридора.       Тогда у меня в голове осталось ощущение, будто он любит меня, как своего собственного сына, как Чарли, будто я и, правда, стал частью их семьи. Их нормальной семьи, где живет мир и царит уют, и никто не кричит друг на друга, где всегда на столе стоит вкусный ужин и все желают друг другу доброй ночи. В тот момент мне захотелось стать по-настоящему частью их семьи, захотелось, чтобы мистер Лэнгдон был моим отцом, а Чарли стал моим братом. Тогда мне стало неловко за эту мысль, и даже немного стыдно перед своей собственной семьей, но эта мысль была очень четкой. И очень честной.       — Держи, по-моему, по размеру должна подойти, давай примерим, — мистер Лэнгдон прикасается к моему запястью и кажется, будто его кожа стала еще горячее, чем прежде. Он примеряет ко мне футболку и окидывает меня взглядом блестящих глаз, — идеально. Я помогу тебе одеться, Кай.       — Спасибо, мистер Лэнгдон, Вы так добры.       В тот день я научился играть в бейсбол, научился держать в руках биту и даже пару раз попал по мячу. Радости моей не было предела. И почему мне раньше никто не сказал про бейсбол. За ужином я еще долго хвастался тем, чему научился за день, а мама ела яичный скрэмбл, изредка поглядывая в мою сторону, а затем спросила:       — Чем занимается мистер Лэнгдон? У него вообще работа есть?       — Мистер Лэнгдон говорит, что он работает из дома, он редактор в каком-то местном журнале или вроде того.       — Это он пишет о нас все эти гадости? Проклятая желтая пресса.       — Нет, мам, он исправляет то, что пишут другие, если я всё правильно понял. А еще он делает чучела из животных. Я видел в их гостиной оленью голову.       — Какая мерзость.        — Выглядит здорово, словно он живой, просто застрял головой в стене.       — Может, пригласим его к нам на ужин? — мама говорит это праздно, а отца пробирает кашель.       — К чему это нужно, Эмми?       — К тому, что в отличие от тебя, он возится с твоим сыном, вместо того, чтобы пропадать сутками на работе. Какого черта вообще? — стало очевидно, что мама припасла этот разговор уже давно, но решила вывалить на отца его лишь сейчас.       — Эмми, я работаю, чтобы обеспечить нас! О чем ты говоришь?       — Раньше ты приходил гораздо раньше, — мама даже не смотрит на отца, когда говорит об этом.       — Работы стало больше, — а отец пьет, не смотря на маму.       — Что-то средств у нас больше не стало.       — Не начинай, Эмми, прошу.       В тот вечер они снова поссорились. И в следующий тоже. С каждым днем напряжение между ними ощущалось всё сильнее и сильнее и меня это вскоре начало выбивать из колеи. Моя успеваемость начала падать, но в семье это мало кого волновало. Мама говорила, что школа это глупости, а уж оценки и подавно. А отец начал пропадать на работе всё чаще, так, что я уже и забыл, когда он приходил домой засветло. Лейн стал еще более обособленным и холодным, а я пытался цепляться за него так, будто он остался единственным человеком в семье, который мог меня понять. Он обнимал меня крепко-крепко и говорил, что однажды всё изменится. Я ему тогда не поверил. А потом подумал — а говорил ли он об этом в положительном ключе?       Всё больше своего времени я начал проводить с Лэнгдонами, мы так же ездили в «Маркус Синема», на бейсбол, гуляли в Уиллоу Крик, ели мороженное в «Литтл Криспи» и эта часть моей жизни казалась мне такой нормальной, будто так и должно быть. Будто вот так должна была выглядеть нормальная семья, а не так, как выглядела наша. А в одну из суббот мистер Лэнгдон, наконец, сказал:       — Ну, всё, для съемок фильма всё готово. Хотите посмотреть нашу «съемочную площадку»?       — Не может быть! — от восторга я аж подскочил.       Наконец-то, мы займемся съемками фильма, я так долго этого ждал, просто не передать словами. В прошлую субботу, как и в предыдущую нам не удалось ничего заснять, потому что у миссис Лэнгдон появились какие-то планы, и им пришлось уехать всей семьей в Райтстаун к родителям миссис Лэнгдон. Эти две недели казались мне просто бесконечно долгими, а я как сумасшедший считал дни до очередной субботы.       — Ура! Наконец-то! У нас будет свой фильм!       — Только прежде, чем мы начнем. Мы должны обговорить кое-какие условия.       — Как взрослые? — я наклоняюсь ближе и переспрашиваю.       — Всё верно, Кай, как взрослые, — мистер Лэнгдон прикасается губами к своей чашке с горячим черным кофе и снова улыбается нежной улыбкой, — Чарли, садись за стол, и слушайте меня внимательно.       Мы с Чарли уселись напротив мистера Лэнгдона в его гостиной, пахнущей кофейными зернами, и готовы были внимать каждому его слову. Со стен на нас смотрели фотографии семьи Лэнгдон в рамках, почти на всех них они были вместе и казались такими счастливыми. На одном из фото они на озере Мичиган, мистер Лэнгдон держит в руке огромную форель. На другой они отдыхают с палатками, за их спинами красуется надпись «Херитедж Хилл» — это национальный парк Грин Бей, каждое лето там собирается полным-полно отдыхающих. Этой семейной атмосферой их дома, казалось, была пропитана каждая вещь здесь, и от этого становилось так тепло. Мистер Лэнгдон поправил свои очки, убрал назад свои светлые волосы, окинул нас взглядом, и сказал в полголоса, так, будто боялся, что нас кто-нибудь услышит:       — То, что происходит на съемочной площадке, должно оставаться на ней же. Никому нельзя говорить о том, что мы снимаем.       — Почему? — Чарли спрашивает с какой-то печалью, будто он уже собрался всем вокруг хвастаться, но ему запретили это делать.       — Потому что съемки фильма всегда держатся в тайне, ведь когда все и так всё знают о фильме, то какой интерес будет его смотреть?       — К тому же, нельзя чтобы моя мама об этом узнала, иначе она меня убьет.       — Да, Кай прав, ты ведь не хочешь, чтобы у него были проблемы, Чарли?       — Хорошо, я согласен.       — Это очень серьезная тайна, вы должны ее хранить так, будто от этого зависит ваша жизнь, как взрослые, понимаете меня?       — Да, мистер Лэнгдон, — я согласно киваю, мне уже не терпится начать.       — Пообещайте, что никому ничего не скажете, — голос мистера Лэнгдона звучит так серьезно, что кажется, будто мы и вправду коснулись какого-то важного взрослого мира, который до этого момента был для нас чем-то недосягаемым. Это было так волнительно, словами не передать, честно!       — Я обещаю, что никому ничего не скажу, мистер Лэнгдон.       — И я обещаю! Никому ни слова! — Чарли присоединяется.       — Хорошо, тогда следующее условие и последнее — так как я режиссер, а вы актеры, то вы должны будете делать всё, что я вам говорю. Когда режиссер говорит — актеры слушают и делают. Согласны?       — Да, мистер Лэнгдон!       — Согласны!       — Тогда, приступим к съемкам.       Он улыбнулся нам той же нежной улыбкой, едва прикусив свою губу, его глаза заблестели в свете навесной лампы, а меня внутри переполняли эмоции от того, что теперь нас связала одна общая тайна. Казалось, будто с этой тайной мы все разом стали ближе. Будто я в еще большей мере стал частью их семьи.