До смерти

      «Эйдан»              Когда за окном рассвело, я уже проснулся с этим странным чувством, похожим на то, которое возникло у меня еще в исправительном центре Торонто. Непонятное ощущение, будто в груди у тебя всё сдавило. Я смотрел на свою перебинтованную руку, которую Кай сегодняшней ночью заботливо перевязал и понял, что, наверное, это был еще один редкий добрый жест, который я в принципе получал за свою жизнь.       — Ты не заслуживаешь этого, говнюк.       — Почему нет? Мы должны были проучить этого козла.       — Ты хоть слышал, что он сказал? Он вернется, и у тебя будут неприятности, Эйдан. И не говори потом, что я тебя не предупреждал, идет?       — Если вернется, то просто получит добавки. В чем проблема?       — Ты хоть когда-нибудь научишься думать наперед, болван?       — Эй, полегче в выражениях, засранец!       Думать наперед было тем редким качеством, которого я был благополучно лишен. Что тут сказать, для тех, кто не может совладать со своими эмоциями это нормально.       — Что ты думаешь о том, что он рассказал тебе?       — Про свое прошлое?       — Да, попахивает чем-то нездоровым, тебе не кажется?       — Еще как кажется, — я поворачиваю голову и окидываю взглядом его спящее тело, прикасаюсь пальцами к кончику фланелевого пледа и накрываю его обнаженные плечи, почему-то мне становится тепло от этого, но я снова не понимаю свои чувства, — думаешь, если бы у него всё было нормально, стал бы он писать этот список?       — Еще, кстати, не поздно свалить отсюда подальше и вернуться в Ванкувер.       — Господи, что ты трусливое ссыкло такое. Тебя так легко напугать, что даже не верится, что ты можешь быть моей частью.       — Я всего лишь беспокоюсь о нас. И задницей чувствую, что из всего этого не выйдет ни черта хорошего.       — Ты не понимаешь, — я заглядываю в его спящее лицо, на то, как его голубые волосы раскинулись по черному шелку, на подрагивающие во сне черные ресницы, светлое лицо кажется еще более бледным в лучах солнца, — он ведь… единственный, кто относится к нам как к людям. Я не верил, что это возможно, а ты говоришь свалить подальше. Ты совсем спятил?       — Ты такой сентиментальный, Господи, Эйдан, ушам своим не верю.       — Да пошел ты.       — Ты так и будешь бубнить всё утро, как припадочный? — голос Кая разносится за моей спиной, охрипший и немного сонный.       — Ты что, не спал?       — А ты попробуй уснуть, когда ты болтаешь сам с собой без умолку.       — Черт. Видишь, что ты натворил, кретин? Заткнись, — я обращаюсь к своему голосу в голове.       — Ты такой злобный тип, Эйдан, не мудрено, что ты был один все эти годы.       — Клянусь Богом, Эйдан, ты самое странное, что случалось с моей жизнью, — он нехотя встает с постели, взъерошивает светло-голубые волосы, а я мельком оглядываю его с ног до головы.       — И много ты услышал?       — Достаточно.       Черная растянутая футболка прикрывает его бедра, светлая кожа кажется белоснежной. Мой взгляд упирается в его разбитые, покрасневшие колени и почему-то в голову невольно лезут слова того парня из бара — «Это твой новый папочка, Кай? Мне казалось, ты любишь постарше». О чем он говорил? Спрашивать о таком напрямую вроде как не вариант, да?       Когда он проходит мимо, я чувствую запах сладкого лайма, который вчера полетел в него брызгами, после того, как я зарядил его в рожу тому придурку. Вода включается в душевой, а я откидываюсь на постель, всё еще теплую, и таращусь в потолок. Снова ловлю себя на этом странном чувстве.       — Что за херня?       Я поворачиваюсь на бок и утыкаюсь носом в подушку, туда, где только что лежала его голова. Шелковая наволочка пахнет его волосами — запах миндального масла с легкими кокосовыми нотками. Я закрываю глаза и погружаюсь в него с головой. Не знаю, зачем делаю это. Может, потому, что хочу лучше узнать человека, который меня принимает. А может…       — А может ты просто втрескался в него, как в того парня из исправительного центра Торонто?       — Ты что, совсем спятил?       — Так или иначе, держи себя в руках, Эйдан. Не хватало нам того же дерьма, что было в Торонто.       Может он и был прав. Может я и, правда, не умел быть с другими. Может и не стоило пытаться. От этой мысли паршиво, но так хотя бы никто не пострадает. Пожалуй, больше всего я не хотел бы, чтобы от моих рук пострадал он. Это было бы нечестно. Особенно после того, что он сделал.       — Эй, как насчет яичного скрэмбла на завтрак? — его голос доносится уже из кухни, а я понимаю, что как-то слишком уж надолго вылетел из реальности, — моя мать любила его готовить. Обычно она добавляла туда грибы и всякую непонятную зелень. Здесь нет ни того, ни другого, но если тебе так охота добавить туда что-нибудь интересное, можешь сходить в супермаркет.       — Ладно-ладно, я согласен на классический яичный скрэмбл, — вставать и куда-то тащиться мне хотелось в самую последнюю очередь.       — Как твоя рука? — он подходит ближе, упирается своим разбитым коленом о постель и прикасается к моей руке, вертит ее в разные стороны. Яйцо шкварчит на сковородке. Запах свежесваренного кофе шлейфом растянулся по всему дому, — болит?       — Тебя, правда, беспокоит моя рука? — а я смотрю в его голубые глаза, которые блестят ярче обычного, и не понимаю, почему он вообще обращает внимание на такие мелочи.       — Потому что в отличие от тебя, он умеет заботиться о людях, а не только создавать им проблемы.       — Ну, конечно, ты ведь из-за меня влип в это дерьмо.       А у меня в памяти снова всплывают слова того парня из бара.       — Чего он хотел от тебя?       — Э… да ты знаешь, ничего… — Кай пытается засмеять это, отворачивается в сторону, когда говорит об этом и не смотрит мне в глаза, — он постоянно ко мне прикапывается. Это уже вошло в привычку. К тому же он едва стоял на ногах.       — Что он имел в виду, когда говорил всю эту херню про… папочку? — я аккуратно задаю вопрос и наблюдаю за реакцией. Я знаю, что он ему не понравится, но моё гребаное любопытство берет верх.       — Слушай, я не знаю… я… — Кай пожимает плечами, снова отворачивается, кусает свои губы, а его взгляд становится печальным, таким, будто он вспомнил что-то, что пытался забыть, — мало ли что могло прийти в голову этому козлу, Бога ради, не бери во внимание.       Я смотрю в его грустные глаза, которые вот-вот станут мокрыми, если я задам еще парочку подобных вопросов и снова где-то глубоко внутри я чувствую прежнюю злость. Легкие короткие волны поднимаются откуда-то из глубины, как при легком ветре и будто омывают меня своим огнем. Я ощущаю странное покалывание на кончиках пальцев, словно меня бьют маленькие разряды тока, едва уловимые, но осязаемые.       — Хочешь, я его покалечу?       — Ч-что ты несешь, твою мать? Ты из ума выжил, Эйдан?       — Что? — он пялится на меня с улыбкой. Не верит, что я могу. А я могу. Зря он не верит.       — Просто пойдем и подожжем его, чтобы он заткнулся раз и навсегда, — я пожимаю плечами. Для меня это нормальная практика, ты же меня знаешь.       — Иногда я не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет, — он бросает на меня какой-то недоверчивый скептический взгляд и уходит на кухню вдоль по коридору, а я кричу ему вдогонку:       — Я тебе серьезно предлагаю! Если тебе надоело получать ото всех по заднице, то подумай над моим предложением, Кай!       Конечно же, моё предложение он не воспринял всерьез, а мой маленький вспыхнувший огонек никуда не хотел больше деваться. Он продолжал тлеть в моей голове и искать выход наружу. Пальцы всё так же покалывало. Всё еще хотелось дать кому-нибудь по роже. Да уж, если во мне вспыхивала агрессия, то она уже никуда не девалась. Отец всегда повторял, что это худшее качество, которое во мне есть. Но он ошибался. Моя агрессия была не качеством моего дрянного характера. Она была моим маленьким даром. Или проклятьем. Называй, как хочешь. Я и сам не понял, как это назвать, если честно. Лоу называл это «проблемы с управлением гневом». Выдумать же такое надо было.       После завтрака мы отправились на кладбище Вудлон, что расположено на западном берегу реки Фокс. Один из пунктов в списке планов. Посетить могилу матери. Он так и не рассказал, отчего она умерла и насколько давно.       Мы пришли туда, когда лил дождь. Всё вокруг заволокло туманом, под ногами шуршал гравий, а где-то вдалеке слышался чей-то плач. Маленькая кучка народу, облаченного в черный столпилась на другой стороне кладбища. Невольно я вспомнил похороны Вилли и мамы, и мне снова стало паршиво. Когда ее закапывали, отец одел в ее в кружевное платье, которое она ненавидела всей душой, потому что зажал денег на новое. Ублюдок. Он ведь знал, как оно ей не нравилось, зачем он это сделал? Это платье подарила ей ее собственная мать, которую она на дух не переносила и с которой не виделась все те годы.       — Она умерла от инсульта два года назад, — голос Кая выдергивает меня из своих собственных воспоминаний, в его руках белые орхидеи, он кладет их на мокрый гранит и утирает свои влажные щеки, то ли от слез, то ли от дождя, — какой-то долбаный инсульт, поверить до сих пор не могу. На нее много свалилось. Она всегда за всё переживала, такой она была, хотела всем помочь, сделать мир лучше и всё такое. С ее присутствием жизнь и правда казалась светлее.       — Мне жаль твою мать, Кай, — я кладу руку ему на плечо и нежно поглаживаю. Его мокрые плечи дрожат от холода, светло-голубые пряди волос липнут к щекам.       — Это я виноват, понимаешь? Мне и дальше стоило молчать тогда, на кой черт я это сказал… — его взгляд устремлен на гранитную плиту, на выгравированное имя, на засохшие белые орхидеи, которые стояли здесь уже до нас, — какой же я кретин, твою мать.       Когда он говорит про это, в моей голове поднимается та же вина. Перед глазами я до сих пор вижу ее ноги, висящие в воздухе, ее легкую пижаму, которая развивается на ветру от открытого окна, ее посиневшее лицо. Черт.       — Ты не виноват в этом, Эйдан. Это сделал не ты.       Раньше мой голос никогда не говорил ничего о моей матери, о ее смерти и о том периоде времени, потому что тогда он еще не появился в моей жизни. Мы никогда не вспоминали ту историю, и никто из нас не заговаривал о ней первым. Возможно, потому что я не хотел ворошить прошлое. А возможно, потому что боялся, что даже он, даже мой собственный голос, скажет, что это сделал я. Но он этого не сказал.       — Потому что ты не виноват в ее смерти, Эйдан. Она давно была не в себе. Ты не мог ничего с этим поделать.       По моей щеке скатываются крупные, мокрые капли, но это уже не дождь. Я утираю их перебинтованной рукой и прижимаю Кая к себе еще ближе. Его нос утыкается в мою шею, от влажной кожи мурашки бегут по всему телу. Его плечи по-прежнему дрожат, а я обнимаю его еще крепче. Почти осязаю стук его сердца своей кожей.       — Ты больше не один, слышишь? — я шепчу едва слышно, прикасаясь носом к его волосам, которые под дождем еще сильнее пахнут миндальным маслом. Снова это странное чувство появляется у меня в груди, будто что-то сдавливает меня изнутри.       — Спасибо, Эйдан, — его улыбка кажется печальной, влажные ресницы подрагивают на ветру. А мне хочется… просто…       — Нет, Эйдан, забудь об этом. Черт. Ты прав, лучше забыть об этом. Нам ведь не нужны долбанные неприятности.       — Всё верно, Эйдан, ты молодец.       Но, когда мы вернулись в Ховард — район на западном побережье озера Мичиган, где располагался дом Кая, неприятности уже сами нас поджидали буквально у порога. Ну, для кого-то, может, это и были неприятности. А для меня это было поводом спустить свой гнев с короткого поводка.       — Я же говорил, что тебе пиздец, так ведь, Кай?       Парень из бара с разбитой рожей сидит на подъездной дорожке у дома, у него в руках бита, рядом еще один долговязый хер с капюшоном на голове, по правую сторону от него немного полноватый, коротко стриженный любитель регби с бульдожьей мордой. Рядом стоит парень, похожий на реднека, на такого посмотришь и подумаешь, что он сам не понимает, какого черта тут делает, но у него в руке нож, стоит держаться от него подальше. Он может и тупой, но как им пользоваться, уверен, что умеет.       — Черт… Брайан, прости, — Кай в своем репертуаре.       — Ты что, серьезно? — у меня уши вянут от его извинений.       — Эйдан, нам пора сваливать, я тебе серьезно говорю.       — Умоляю, только не кричи, — я шепчу себе под нос.       — Это он, — Брайан указывает взглядом на меня, после чего бульдожья морда и долговязый делают шаг вперед. Это гребаная война.       — Брайан, прошу, это было недоразумение, мы все сильно перебрали, — Кай всё еще не оставляет попыток воззвать к его разуму, но что-то мне подсказывает, что разума там не было и в помине.       — Это ты гребаное недоразумение, Кай, иди-ка сюда, мудила, — он протягивает Каю руку и скалится разбитыми губами.       — Эйдан, пожалуйста, мы должны уйти. Сейчас же!       — Да захлопнись ты, не сейчас!       Придурок с битой делает шаг вперед, за ним регбист, за ним долговязый. Я оглядываюсь в поисках того, чем можно защититься. Камень. Слишком далеко. Нащупываю зажигалку в своем кармане. Сгодится, но тогда нужно кого-то из них схватить. Это не просто, особенно учитывая явный перевес с их стороны. Черт.       — Эйдан, пожалуйста, ты должен бежать. Как тогда.       — Как когда? Как тогда, когда мне оттяпали палец? Тогда моё бегство ничем хорошим не обернулось. Тогда я ошибся. Сейчас я не ошибусь.       — Что ты там бормочешь, кретин!?       — Эйдан? Ты пострадаешь… — перепуганные глаза Кая кажутся еще больше, чем раньше. Ну, кто-то ведь должен пострадать. Либо они, либо мы.       — Эйдан, он прав, мы можем пострадать.       — Мы не пострадаем, если ты заткнешься.       Придурок с битой подлетает ко мне и тут же замахивается. Я отскакиваю и заезжаю ему по больной морде. От второго увернуться не успеваю. Удар его ноги приходится мне прямо по ребрам. Я преодолеваю несколько фунтов и хватаю с земли камень, крепче сжимаю его мокрыми пальцами. Реднек с крошечным ножом медленно, пригнувшись подходит ближе, я делаю шаг назад. Голос в голове кричит:       — Эйдан, ты должен бежать! Беги, мать твою!       — Закрой свою пасть!       — Че, самый смелый, ублюдок? — бульдожья морда противно мне скалится и подходит всё ближе, а когда расстояние между нами сокращается, я, замахиваясь, бью его по лицу. На него это никак не действует, но злит еще больше. Он, не мешкая, размахивает своими огромными руками-бревнами, а мне кажется, что если до меня дойдет хотя бы один его удар, я больше не встану.       — Хватай эту сучку!       Он медлительный, очень медлительный. Я обхожу его почти сразу и направляюсь в сторону Кая. Голос в голове становится громче и громче. Я не слышу других голосов вокруг, лишь вижу их. Я хватаю Кая за плечо и завожу его за свою спину.       — Не высовывайся, мать твою.       — Эйдан, мы ведь можем просто убежать?       — Он дело говорит, Эйдан.       — Заткнитесь, вы оба! — я кричу еще громче.       — На кой черт ты за него впрягаешься? — придурок с битой подходит к нам ближе, — он тебе сосет за это что ли?       Они подходят всё ближе и ближе, голос в голове становится громче. Я почти не слышу Кая. Да и мало что слышу в принципе. Лишь вижу, как они меня обступают, но не даю им шанса навалиться на меня толпой. Замахиваюсь камнем и заезжаю кому-то по роже, кому — не различаю, они подошли слишком близко. Снова чувствую удар по ребрам, затем по ногам. Мои колени предательски сгибаются и я оказываюсь на земле. Впопыхах хватаю кого-то за волосы и с хрустом впечатываю в камень. Что-то остро полоснуло меня по руке. Нет времени оглядываться. Но боль становится всё горячее.       — Бей его, че стоишь!       — Раз так охота получить, тоже отхватишь за компанию, говнюк!       Я хватаю долговязого и луплю его по роже, в моей руке увесистый камень. Я впечатываю его ему в морду снова и снова. Его крик меня оглушает. Помимо того, что камень в моей руке мокрый, он становится еще и липким. Кровь?       — Рорри! Помогите ему!       — Эйдан, остановись! Ты убиваешь его! Эйдан! — голос становится еще громче, а я впечатываю камень тому в лицо снова.       Кто-то колотит меня по спине, но если я поймал свою добычу, я ее уже не отпущу. Его лицо превратилось в кашу, руки болтаются, как на шарнирах, мои пальцы впились в его глотку. Один из них схватил меня за шиворот и попытался оттащить от долговязого. Кто-то кто стоял надо мной, бьет меня по ногам. Я не могу подняться. Откуда-то издалека слышу крик Кая и свой собственный крик в голове.       — Надо проучить этого выродка!       — Посмотри, что он сделал с Рорри, сукин сын!       Придурок с битой встает у моей головы и нависает надо мной всем телом, заносит биту над головой, а я вижу, как она медленно, словно в замедленной съемке опускается мне на лицо. Я выставляю руки вперед и слышу хруст, затем крик. Кажется, мой собственный.       — Эйдан! Господи… Оставьте его в покое, прошу, Брайан!       — Ты кем себя возомнил, ублюдок!? — он кричит в мое лицо и снова собирается ударить, а я хватаю его за ноги и валю на землю.       Одной рукой нашариваю в кармане отцовскую зажигалку. Сейчас ты будешь гореть. Сейчас вы все будете гореть.       — Эйдан, остановись!       Я сжимаю его своими бедрами, впиваясь пальцами в его горло, чиркаю несколько раз, прежде, чем появляется огонь. В его глазах страх. Этот любимый, привычный страх, он у всех них один. Жуткий страх, когда понимаешь, что скоро твое тело будет полыхать в огне.       — ОСТАНОВИСЬ, ЭЙДАН!       Я подношу огонь к его волосам, но они не хотят гореть. На улице идет дождь. Слишком мокро. Слишком влажно. Неужели сегодня никто не будет гореть? Да твою ж мать. Меня злит это еще сильнее. Как же так? Я чиркаю снова и снова, ничего не выходит. На мою спину обрушивается очередной удар. Что-то противно хрустит, а потом я чувствую, как боль волнами расходится по телу. Мне тяжело дышать. Огонь в моей голове лишь растет, готовый сожрать всё вокруг. Я сжимаю металлическую зажигалку в руке и разношу его и без того разбитую рожу. Снова и снова. Мои бинты уже давно перепачканы их кровью. Голос всё никак не унимается, становясь просто оглушительным:       — Остановись, Эйдан! Ты убиваешь его! ТЫ УБИВАЕШЬ ЕГО! ОСТАНОВИСЬ!       В моей голове гудит так, что кружится голова, так, что кажется, будто она сейчас лопнет. Я не слышу ничего кроме криков и звона в ушах. Адского звона, от которого мне кажется, что я могу оглохнуть. Я не слышу даже свой собственный голос. Не слышу больше голоса Кая. Я всё еще колочу его и глохну. Я не могу сейчас остановиться.       Когда кто-то заезжает чем-то тяжелым мне по голове, мои горящие от боли руки становятся ватными. Всё мое тело становится ватным, будто плывет в вакууме. Перед глазами темнеет, а всё, что я могу это просто получать от них удар за ударом. Я закрываю глаза, открываю, вдалеке лежит долговязый с окровавленным лицом. Снова закрываю. Темнота. Открываю. Придурок с битой уже без биты и с разбитым лицом, он не двигается. Перепуганная фигура Кая бежит мне навстречу. Закрываю глаза. Опять темнота. Открываю. Я лежу спиной на мокрой земле. Она немного притупляет мою боль своим влажным холодом. Закрываю глаза. Удар. Еще удар. Открываю. Перед моими глазами плывет кровавая пелена. Силуэты. Они двигаются, а мне становится больно. Так больно, черт возьми.       — Эйдан, во что ты влип.       Мой голос кажется трагичным. Кровавая пелена становится гуще. Боль ярче. Даже холод уже не спасает. Силуэты перед моими глазами сменяют друг друга. Крики кажутся отдаленными и гулкими, словно я слышу их через миллиарды световых лет.       — Хватит, вы убьете его! — голос Кая, такой же заботливый, как и обычно, — Джим, умоляю, прекрати!       Но ты ошибаешься, Кай. Меня ничто не убьет. Никогда.       — Закрой свою пасть! Сейчас и до тебя очередь дойдет!       — Джим, пожалуйста, ты убиваешь его! — его перепуганный до смерти голос превращается в визг.       — Нам пора! Забирайте Брайана!       — Джим, твою мать, оставь его! — их фигуры исчезают, я закрываю глаза и погружаюсь в вязкую темноту.       — Эйдан? Ты меня слышишь? — руки Кая гладят мое лицо. Каждое его прикосновение отдается острой болью во всем теле. Я не могу открыть глаза, я словно становлюсь одним целым со своей болью. Острая, жгучая боль. Такая, какой я не чувствовал уже давно. Живая и тягучая, кажется, будто я был ею преисполнен.       — Валим отсюда! Копы едут!       — Эйдан? Умоляю, скажи, что ты слышишь меня? — голос Кая срывается на плач, — я вызову скорую, потерпи немного, ладно?       — Что ты за недоносок такой, Господи, Эйдан. Я тебе говорил бежать, сукин ты сын! Почему ты никогда меня не слушаешь!?       В ушах всё еще гудит. Во рту привкус крови. Я проиграл? Я проиграл.       — Их было в два раза больше, на что ты вообще рассчитывал, кретин!?       Я так рассчитывал на то, что они все сгорят, а я смогу потушить свой огонь. Но этого не случилось. Мой огонь никуда не делся. Мало того, он стал еще больше. Еще голоднее, чем прежде. И еще опаснее.