До смерти

      «Эйдан»       С отражения в зеркале на меня смотрит потрепанная, избитая физиономия, разбитая верхняя губа распухла, залитый кровью правый глаз выглядит жутко из-за лопнувших капилляров. На щеке у меня красуется разноцветный, детский пластырь, который Кай заботливо нашел в моих вещах. Огненно-рыжие волосы местами перепачканы кровью. Я улыбаюсь своему отражению в зеркале, и мое лицо сводит от боли.       — Спасибо, что зубы целы.       — Ты чертов кретин, посмотри, на кого ты теперь похож.       — Ты спас меня, в курсе вообще? — я оглядываюсь на отражение Кая в зеркале, стоящее в дверях ванной, у него на лбу точно такой же разноцветный пластырь, как и у меня, — я хотел сказать… хотел поблагодарить тебя, Эйдан, они бы прикончили меня, если бы не ты…       — Ничего бы этого не было, если бы ты тогда в баре держал свои эмоции при себе.       — Мой голос в голове с тобой не согласен. Но всё равно, это мило с твоей стороны, — я улыбаюсь и снова чувствую боль в челюсти, — о, черт.       — Я перепугался за тебя до смерти. Сначала я, конечно, перепугался за них, думал, что ты точно кого-нибудь прибьешь, честно слово, ты был таким… — он проходит вперед и садится на бортик ванной, заглядывает в мое покореженное лицо и договаривает: — пугающим… до тебя невозможно было докричаться.       — Он хотел сказать, чокнутым.       — Прости меня, я втянул тебя в какое-то дерьмо. Мне так жаль, ты бы только знал, Эйдан… — его лицо кажется до боли страдальческим, таким, будто мы оба сделали нечто ужасное, а теперь пришло время раскаяния, — я сплошная чертова проблема. Для всех.       — Мы просто защищались. Не бери в голову.       — Ты серьезно? Защищались? Ты сам-то в это веришь, болван? — мой голос подсмеивается надо мной своим привычным, ироничным смехом, от которого у меня в голове закипает, — защищался он, ты просто отвратителен, Эйдан.       — Ты, правда, пытался поджечь Брайана? Тогда, когда достал зажигалку, — Кай спрашивает это, а в его глазах мелькает страх, тот привычный страх, который всегда был в глазах окружающих меня людей. Противный страх. Я всегда пытался закрыть глаза, чтобы не видеть его. Он словно осуждал меня. Этот чертов страх.       — И поджег бы, если бы не чертов дождь. Этому ублюдку просто повезло.       — Выходит, ты не шутил всё это время? Так получается? Насчет поджогов и прочего в таком духе.       — Я не шутил, — я поворачиваюсь и сталкиваюсь с ним взглядом, в его глазах я вижу тревогу, непонимание, будто он пытается осмыслить то, с чем столкнулся. Я словно смотрю в чистое голубое небо, такое легкое и живое, такое светлое, что мне хочется, чтобы оно навсегда осталось у меня над головой, — я тебя напугал?       — Ну, са-амую малость, вот настолько вот, — он зажмуривает один глаз и показывает на пальцах полдюйма, — совсем чуть-чуть.       Улыбка расплывается на моем лице, а я снова ощущаю это странное чувство сдавленности внутри себя, будто мое проклятое сердце сжимается. Я и сам до конца не понимаю, нравится оно мне или нет. Но оно определенно заставляет меня чувствовать себя странно.       — Так что выходит, можно ли считать, что еще один пункт твоего плана выполнен? — я вспоминаю о его списке. Сказать по правде, я о нем и не забывал даже когда выколачивал из них дерьмо. Возможно даже, что именно по этой причине я не смог остановиться вовремя.       — Думаю, что можно, — Кай улыбается широкой улыбкой, после чего она исчезает, а он добавляет: — будь осторожен, прошу. Я боюсь за тебя, за себя и вообще. Ладно? Не хочу, чтобы из-за меня с тобой что-то случилось.       — Прислушайся к нему, годный, кстати, совет.       — Осторожность, кстати, моя вторая личность. Хочешь с ней познакомиться? — я смеюсь, а у меня снова болит челюсть.       — Ну ты и придурок, твою мать, — он закатывает глаза и выходит из ванной. После этого случая с Брайаном и его отморозками прошло почти три дня. Кай считал, что они еще вернутся. Я считал, что нет. На их месте я бы не стал. Но, так или иначе, о них мы больше ничего не слышали. Мы решили двигаться дальше. В том числе потому что Кай вечно куда-то спешил. Я не понимал этой привычки. И привычкой ли это вообще было?       — Куда ты вечно, черт тебя дери, спешишь?       — Время слишком ценно, чтобы его терять, — всякий раз отвечал он, поглядывая на свои часы, а потом добавлял: — мы снова тормозим, надо спешить.       — Ты, в самом деле, решил сжечь его тачку? — я прикуриваю и делаю глубокую затяжку, смотрю на то, как Кай откупоривает бутылку крепкого бурбона. Мы стоим недалеко от подъездной дорожки дома Нила Симонса, что был в его списке. Его тачка припаркована у самой дороги. На часах почти одиннадцать, уже давно стемнело, но мы всё равно не переставали оглядываться по сторонам.       — В самом деле. Этот безмозглый качок давно напрашивался.       — Эйдан, ты должен остановить этого мелкого ублюдка. Он сейчас натворит какое-нибудь дерьмо.       — Ого, а ты не такой уж и пай-мальчик каким мне показался, Кай.       — Лучше смотри в оба и дай мне зажигалку, — он протягиваем мне руку, а я снова вижу в его глазах привычный мне огонь, и, черт, он мне нравится. Нравится, когда его глаза горят ТАК.       — Что? Ты так и будешь стоять и позволишь ему это делать?       — Обожаю твой взгляд в такие моменты, знаешь?       — Это что, твой очередной дурацкий подкат, Эйдан? — он скалится ехидно, а затем чиркает зажигалкой, огонь пожирает смоченный в бурбоне хлопковый платок и вспыхивает ярким пламенем. Моё сердце колотится еще сильнее, когда я вижу огонь в его руках. Такой знакомый огонь, обжигающий и забирающий с собой всё плохое.       — Прекрати меня игнорировать, ты же знаешь, каким невыносимым я могу быть, когда ты так делаешь!       — Не бухти, дай ему оторваться.       Горящая бутылка бурбона летит прямиком в открытое окно тачки Нила Симонса, и мы видим, как кожаный салон вспыхивает, словно спичка. Черный дым горящего кожзаменителя поднимается клубами вверх и растворяется в ночной темноте. За решеткой радиатора что-то гулко потрескивает. Огонь бьется в закрытые окна заднего сиденья, а мы стоим и пялимся на это так, будто бы горит весь этот мир. Глаза Кая в свете огня становятся бирюзовыми, горячими, в них отражается эта ненависть к прошлому, такая ощутимая, такая осязаемая. Я кладу руку ему на плечо и ласково сжимаю. Его взгляд смотрит на меня с теплотой, с такой теплотой, будто… будто он чувствует нечто больше, чем просто мою сопричастность. Нечто большее, что просто благодарность за помощь. Нечто такое, что я и сам не могу понять.       — Ах-ха-ха… так тебе, выродок долбанный! — он кричит и хохочет, так, что его глаза слезятся, — попробуй после этого поездить на своем сраном корыте, кретин!       — Этот парень ненормальный, Эйдан. С кем ты связался?       — Это мне и нравится, — я говорю с улыбкой и гляжу в его счастливое лицо. Мне кажется, что за всё время оно впервые стало таким.       В какой-то момент из машины Нила Симонса начинает доноситься просто истошный вопль, похожий ни то на собачий лай, ни то на визг. Доносится ли он из машины? Может, мне так лишь показалось? Кай поднимает на меня перепуганные глаза, а я пытаюсь понять, какого черта произошло. Крик становится громче, а затем я вижу, как кто-то изнутри горящей машины бьется в окна.       — Это чертов Нил Симонс, — Кай, стоит как вкопанный с открытым ртом и безумным взглядом, а я хватаю его за руку и пытаюсь увести оттуда.       — Нам надо уходить, Кай!       — Вы должны помочь ему! Эйдан! Он горит живьем!       — Кай, идем, мать твою, что встал!? — я дергаю его на себя, а он всё еще не может отвести взгляда от полыхающего в огне Нила, тычет на него указательным пальцем и повторяет раз за разом одно и то же:       — Это чертов Нил Симонс. Это чертов Нил Симонс. Что он там делает, Эйдан?       — Эйдан, ты должен вытащить его!       — Нам валить отсюда надо, Кай! — я кричу ему в лицо и с силой волоку за собой, а он не перестает тыкать пальцем в сторону горящей машины Нила и повторять:       — Это чертов Нил Симонс. Что я натворил?       — Эйдан, ты не можешь уйти! Ты должен ему помочь!       — Закрой свою пасть!       — Он заживо горит, ты чертово чудовище!       Голос в голове становится оглушительным. Я крепко сжимаю руку Кая, который всё никак не может отвести взгляда от полыхающей тачки. Крики Нила Симонса кажутся такими истошными, словно на грани безумия. У меня мурашки по коже от них бегут. Так же кричал Ронни, когда я спалил наш дом, таким же были крики Санни и Ханны, болезненными и нечеловеческими, словно в агонии. Эти воспоминания проносятся в моей голове яркими вспышками. Мне казалось, что я затолкал их слишком глубоко, чтобы они смогли вылезти наружу. Вышло так, что нет.       Крик Нила становится всё дальше и дальше, но не замолкает. Всё это время он горит и задыхается, в ужасе стучит по раскаленным стеклам, а я просто хочу, чтобы он, наконец, заткнулся, чтобы всё это прекратилось, ведь всё это слишком сильно напоминает мне тот день, когда я сжег свою семью. Я не хочу возвращаться туда снова.       Только не туда.       — Почему он был в машине? Почему? Его не должно было там быть, Эйдан, — он перепугано глядит в мои глаза, они в ужасе бегают по моему лицу, по его собственным рукам, оглядываются назад, будто надеясь, что еще можно что-то исправить, — еще ведь можно что-то сделать… можно ведь?       — Нихрена уже нельзя сделать, мы должны убраться отсюда, слышишь?       — Что ты за выродок такой, Эйдан. Зачем ты позволил ему это сделать?       — Я убил его, Эйдан.       — Да захлопнитесь вы оба!       Когда мы вернулись домой, Кай решил осушить весь свой бар, и я в очередной раз его не остановил, полагая, что хотя бы так, но он сможет прийти в себя. Или уйти от себя так далеко, что просто забудет про всё, что сегодня произошло. Но на второе вряд ли стоило бы рассчитывать.       Я сижу за барной стойкой, пока он смешивает водку с сухим мартини и мятным ликером, параллельно глотая порцию джина. Протягивает мне стакан, вливает туда получившуюся смесь, кидает несколько кубиков льда, пару листиков мяты и красно-белую длинную трубочку. Себе делает то же самое.       — «Холли-тини» — это рождественский коктейль, так что представим, что сегодня Рождество. Я всегда представляю, что на улице Рождество, когда у меня в жизни всё дерьмово, потому что на Рождество-то всегда всё у всех хорошо, так ведь?       — Я могу представить всё, что угодно, если тебя это успокоит, Кай, — я прикасаюсь губами к трубочке, делаю мягкий глоток.       Дел с алкоголем, так уж вышло, я никогда не имел. Наверное, просто случая не подвернулось. До пятнадцати лет я просидел в стенах дома из-за желания моего папаши защитить весь Роял-Авеню, а в исправительном центре Торонто алкоголь был странным образом запрещен. Тогда в баре Трэя я так и не смог попробовать коктейль, потому что он благополучно оказался на роже у Брайана. А теперь я смотрю на него и вспоминаю, как часто пил мой отец, как часто он прибегал к помощи алкоголя, чтобы справиться с таким исчадием ада, как я. Вспоминаю, как часто он тонул на дне стакана. Я ведь не стану таким же, как он?       — Как тебе?       — В горле жжет.       — Этот крепкий. Хочешь, сделаю тебе что-нибудь помягче? У меня отлично получается «Том Коллинз» или «Текила Санрайз», если я ее, конечно, здесь найду, — он лезет под барную стойку, оттуда слышится звон бутылок, — кажется, отец вылакал всю текилу, вот же…       — Тебя не напрягает то, что он еще не вернулся? — я вспоминаю, что его отец сидит где-то в местном изоляторе, он сказал об этом в первый день, когда мы только познакомились.       — Он не маленький. Как влип в дерьмо, так и разберется с ним, уж я надеюсь… — он говорит это с какой-то долей обиды, знакомой обиды, — потому что нехрен было вести себя, как козел. Наверняка он сейчас получает по заслугам. Миссис Браун давно стоило написать заяву на этого придурка.       — Почему вы так не ладите? — я делаю еще глоток, а Кай смешивает следующий коктейль. Вливает в стакан гренадин, апельсиновый сок и сухой джин, кидает несколько кубиков льда и протягивает мне.       — «Джин Санрайз», потому что вместо текилы, которую вылакал мой папаша, там джин, понял, да? — съехал с темы. Понятно, кажется, я задеваю не очень приятные воспоминания, — потому что всегда был тем еще козлом, вот и всё. Он глотает три шота с джином и лаймом, а затем снова смешивает очередной коктейль. У меня в голове всё так странно плывет, а руки становятся ватными.       — Я всегда делаю чертовы коктейли, когда мне херово. Делаю и пью, а потом забываю всё, как страшный сон. И ведь знаешь, эти чертовы коктейли у меня тоже ассоциируются не с лучшим в моей жизни временем. Это какой-то чертов цикл садомазохизма, — он глотает очередной шот, — да уж, кто как ни я любит страдать обо всём на свете. Попробуй и этот тоже, мой любимый, в нем прекрасным образом сочетается и пряность бадьяна, и терпкость яблочного бренди и сладость апельсинного ликера. Имбирный сироп придает пикантности, а мед еще большей насыщенности вкуса. Обязательно попробуй, Эйдан.       Кай протягивает мне коктейль, который называет «Ледяной Китс», а в моей голове всё плывет, как в тумане еще от предыдущего его коктейля. Кожа словно стала в сотни чувствительнее, а мои странные чувства будто стали лишь острее. Сердце сжимается еще сильнее, чем прежде, а в горле почему-то сохнет, хотя я всё пью и пью.       — Эйдан, прекрати налегать на алкоголь. Мы еще толком не знаем, как он на тебя действует. Может, не стоит пить, как лошадь?       — Заткнись, мне впервые в жизнь хорошо. Может его чудодейственные коктейли это наш выход? — я обращаюсь к голосу в своей голове, но Кай смотрит на меня с улыбкой.       — О, ты, правда, так думаешь? — голос Кая звучит так, будто он находится в соседней комнате.       — О, Боже, может вы, наконец, подумаете, что будете делать после того, как сожгли этого парня в машине?       — Черт, он прав, Кай, — я вливаю в себя остатки «Джина Санрайз» и снова вспоминаю, как Нил Симонс бился горящими руками о стекла своей полыхающей тачки, — надо… надо убраться подальше…       — О чем ты говоришь?       — О гребаном Ниле Симонсе. Завтра это дерьмо будет во всех газетах и по телику. Завтра о нем узнают все.       — Я поверить не могу, что сделал это, — он глотает очередной шот и наливает себе следующий.       — Ты умрешь от алкогольной комы, если будешь так херачить, Кай.       — О, я уже выработал иммунитет, спасибо за заботу. Ты так мил, правда, — он подвигает ко мне ближе стакан с «Ледяным Китсом», — я тебя отсюда не выпущу, пока ты его не попробуешь.       — О, я попробую, но последствия ты берешь на себя, идет?       — Эйдан, остановись. Ты сейчас снова напросишься на неприятности.       Второй коктейль дает о себе знать раньше, чем я думал. Третий зашел как по маслу, мягкий имбирный вкус до сих пор остался на моих губах, я слизываю его языком, и мне кажется, будто Кай смотрит на меня как-то по-особенному. Мне это кажется или он правда на меня так смотрит? Алкогольная пелена будто заполнила собой пространство его гостиной. Я чувствую прикосновение его пальцев на своей щеке, его бездонные голубые глаза будто смотрят в самую глубину.       — Эйдан, ты в порядке?       — Лучше некуда, — я широко улыбаюсь и протягиваю к нему ватную руку, касаюсь его матовой кожи прежде, чем он от меня отстраняется.       — Воу-воу, кажется, кто-то немного перебрал.       Эти чувства становятся слишком сильными, не так, как раньше, знаешь, когда я мог держать их под контролем, а так, будто я его потерял, будто сейчас они вылезут наружу, а я этого почему-то не хотел. Этот огонь в животе становится жарче, я облизываю пересохшие губы, кажется, будто мне не хватает воды. Я вливаю себя последний коктейль, и он оседает сладким апельсиновым привкусом на моих губах и терпким пряным осадком в моей глотке. В голове стало так свободно, будто всё лишнее оттуда куда-то внезапно улетучилось.       — Что со мной происходит?       — Ты просто пьяный, Эйдан, ха-ха-ха, — его смех разносится по всей гостиной, проникает ко мне в уши и между пальцев, — ты такой забавный.       А я смотрю в его нежные голубые глаза цвета ликера и почти не могу справиться с тем, что у меня внутри. Голос кричит, чтобы я держал себя в руках, но я себя чувствую точно так же, как когда набросился на того паренька в исправительном центре Торонто. Тогда я не смог держать себя в руках. И казалось, будто не смогу и сейчас.       — Черт, Эйдан, не переходи грань!       — Эйдан? — Кай наклоняется ко мне еще ближе, я отсюда чувствую запах его волос пахнущих миндальным маслом. Он кажется мне таким любимым. Когда всё успело стать так?       — Знаешь, когда я первый раз надрался, то уснул за барной стойкой прямо в баре гребаного Уокера, того самого козла, которому мы лавку разгромили. А проснулся почему-то у куриного окна, это такая забегаловка, там продают куриные сандвичи за 99 центов. Лучшие куриные сандвичи в Ховарде, чтобы ты знал.       — Куриное окно? — перед глазами всё плывет, а я даже толком не слышу, что он говорит. Лишь вижу его милое лицо, его нежную улыбку и не понимаю, почему он вызывает во мне такие чувства. Ведь раньше этого не было. Раньше я к нему ничего не чувствовал.       — Ты привык к нему, и вы с ним похожи. Держи себя в руках, Эйдан. Если бы я мог, но отчего-то у меня не хватает на это сил. Он тараторит без умолку и глотает шоты один за одним, а всё, что я вижу это его лицо. Его забавную мимику, когда он рассказывает о каких-то вещах, которые когда-то окружали его жизнь, которые когда-то были его жизнью. Его улыбку, которая кажется шире, чем раньше. И глаза, полные жизни. Эти глаза. Да. В них было столько жизни, словами не передать. Честно. Я буквально в них утонул.       — … я тогда пьяный пришел в усмерть, но он, по-видимому, думал, что я уже не вернусь, поэтому положил свою дамочку в мою спальню, потому что наш чертов диван еще не пришел из икеи, и как-то так вышло, что я оказался с ней в одной постели, и это было до жути неловко. Ты бы слышал, как она визжала. Еще вчера мы лопали тейсти фриз, а уже сегодня она бежала из нашего дома, как ошпаренная, — Кай рассказывает и снова глотает коктейль, ощущение такое, будто он и вовсе с них не пьянеет.       — Кай?       — Да? — он наклоняется ближе, будто проверяя, всё ли со мной в порядке. Но, кажется, со мной не всё в порядке. Кажется, будто сейчас я натворю что-то лишнее.       — Держи себя в руках, черт возьми!       Протягиваю ватную руку к его лицу и провожу по ней кончиками пальцев. Его взгляд словно застывает на мне. Время будто останавливается. Его выражение лица кажется удивленным, странным. Завожу руку за его шею и приближаюсь еще ближе к его лицу. Кажется, будто алкоголь управляет мною, а не я им и это так непривычно. Будто что-то толкает меня творить глупости, а я просто иду за этим желанием следом.       — Эйдан?       Я больше не могу сделать шаг назад. Я прикасаюсь к его мягким губам, пахнущим джином и сладким имбирным сиропом. Они такие же сладкие на вкус, как и на запах. Держу его за горло и впиваюсь в его губы всё крепче. Это странное желание, похожее на то прежнее, становится всё сильнее. Приоткрываю на мгновение глаза и вижу его перепуганный до смерти взгляд. Он выглядит умоляюще пугающим. Огонь, что сидел во мне, обжигает мои пальцы. Я сжимаю их крепче и еще сильнее впиваюсь в него губами. Сладкая, нежная кожа со вкусом кислого лайма и терпкого джина. Мне хочется съесть его. Хочется поглотить его.       — Эйдан? Остановись! — он отталкивает меня руками, во взгляде читается ужас, — Эйдан, пожалуйста!       — Я не могу, — дыхание сдавливает к чертям, а всё, что я хочу, это прикасаться к нему снова и снова, кусать его, быть как можно ближе. Я прижимаю его к стене и снова впиваюсь в его сладкие губы. Он нервно цепляется за мои руки и пытается высвободиться. Ты тоже будешь вырываться?       — Эйдан, прекрати! Оставь его!       — Эйдан, ты делаешь мне больно, прошу тебя… — он жалобно скулит мне в рот, по его милым румяным щекам текут слезы, — Эйдан, отпусти…       — Твою мать, Эйдан, ты причиняешь ему боль! — голос в голове кричит всё сильнее, пытаясь меня остановить.       — Мне так нравятся твои слезы, Кай… — я заглядываю в его заплаканные глаза, смотрю на его покрасневшие губы, — они тебе так к лицу.       Я прикасаюсь к нему снова. Его ногти оказываются у меня под кожей, на моих губах оседают его слезы, взгляд безумных перепуганных глаз бегает по моему лицу, а я не могу от него оторваться. В какой-то момент я чувствую кровь на своих губах, а потом боль. Острая боль, которая расползается по моему лицу. Она стекает по моему подбородку и капает на светлый, паркетный пол, а он с силой меня отталкивает. Так сильно, что я едва не валюсь с ног. Кай вырывается и отходит от меня в сторону, вытирает свои перепачканные в моей крови губы и не перестает смотреть на меня, как на монстра.       — Какого хера ты творишь, черт бы тебя подрал!? — он стоит на безопасном расстоянии от меня и не сводит с меня взгляда.       — Прости… — я смотрю на свою окровавленную ладонь, прикасаюсь пальцами к своей прокусанной губе и снова сталкиваюсь с его перепуганным взглядом.       — Ты что, не в себе!?       — Прости, Кай… прости, черт… — я прикусываю свою губу, на ней всё еще остался сладкий привкус его губ, — я не хотел… не хотел, честно… прости.       — Поверить не могу, что ты это сделал, — его взгляд не перестает быть испуганным, он всё еще стоит на расстоянии от меня, пытается отдышаться, успокоиться, взять себя в руки.       — Прости. Ты простишь меня? — а я и сам понимаю, что перегнул палку. Но в тот миг я просто не смог поступить иначе.       Он стоит всё еще дрожа от ужаса, обнимая себя за плечи, не отводит от меня взгляда, будто контролирует, мало ли я нападу снова. А затем говорит с какой-то злостью, такой глубокой злостью, которая, как мне показалось, была обращена не только ко мне:       — Не смей ко мне больше приближаться!