До смерти

      «Кай»              В августе мне стукнуло десять. Отец так и продолжал встречаться с этой женщиной тайком от моей матери. Лейн по-прежнему ходил с братьями Гловер в старый домик, а когда приходила Мэгги, они снова раздевали ее, трогали везде, а она рыдала так, что было видно, ей это не нравится. Но зачем тогда она продолжала ходить, и было ли это связано с тем, что она «сама подписалась на это»? Лейн упоминал какую-то бумагу, на которой она поставила свою подпись, а я так и не понял, что это была за бумага и что именно там было написано, а Мэгги мне не говорила. После того, как я подсел к ней тогда в столовой, она словно сторонилась меня, будто это я причинял ей всю эту боль. А я всё равно неотступно следовал за ней в старый домик снова и снова, несмотря на погоду, несмотря ни на что. Не знаю даже, что конкретно мною двигало, желание узнать правду и просто банальное любопытство.       Но как мне показалось, сегодня я увидел даже больше, чем должен был. Я, как и обычно, пошел вдоль тропинки прямиком к старому домику, захватил с собой кукурузные палочки и отцовский бинокль, занял своё привычное место и принялся ждать. Всё началось с того, что Мэгги опоздала почти на полчаса, что сильно разозлило братьев Гловер. Лейн за это время скурил почти пять сигарет и постоянно говорил:       — Она всё рассказала, точно говорю, — Лейн затягивается как-то нервно и постоянно смотрит на маленькую дорожку, по которой Мэгги обычно приходит.       — Не могла она ничего рассказать. Она знает, что сама на это согласилась.       — Ты же знаешь, что она соглашалась не на это, Фред, — Лейн как-то нервно усмехается и снова делает затяжку.       — Ну, прости красавчик, что забираем у тебя девчонку, — Фред хлопает по плечу моего брата и смеется, — если бы не ты, хрен бы она на это согласилась, ты и сам понимаешь. Повезло, что у нас есть твоя мордашка, да, Лейн?       — Заткнись ты.       Да уж, на Лейна всегда девчонки глазели. Он и, правда, был красивым и понимал это лучше, чем кто-либо другой, а потому пользовался этим как мог. Ему постоянно всё сходило с рук только потому, что он был миленьким. Даже родители его никогда не наказывали, потому что он мог состроить эту слезливую, жалобную гримасу и тогда весь мир падал к его ногам. Внешне мы мало чем отличались, но во мне не было того, что было в нем. Окружающие считали меня просто чудным. «Вон идет Лейн и его чудной братишка» — так они обычно говорили, все эти люди, наши соседи и прочие говнюки, от которых мне было тошно. У Лейна был этот огонь. Во мне этого огня не было. Да и никакого другого в принципе.       Я слышу хруст веток с дороги и оборачиваюсь. Мэгги нехотя плетется по тропинке до старого домика, а я пригинаюсь, чтобы она меня ненароком не заметила и прислушиваюсь. Фил замечает ее первым и присвистывает.       — Да неужели, кто это пожаловал?       — Она пришла? — Фред высовывается в дверной проем, а затем выходит на улицу, хватает ее за руку и с силой затаскивает внутрь, — ты дура, где тебя черти носили!?       — Простите, я не могла уйти раньше, моя мама…       — Мне насрать на твою мать, ты должна быть здесь ровно в шесть, как и было написано! — Фред трясет ее за плечи, а ее глаза снова оказываются на мокром месте.       — Ты в курсе, что тебе светит за невыполнение нашего договора? — Фил подходит к ней ближе и пихает ее в плечо.       — Я знаю, пожалуйста… — Мэгги смотрит на них слезящимися глазами, полными ужаса, — я всё поняла, не нужно этого, пожалуйста…       — Если мы тебя не накажем, ты ничего не поймешь. Вчера ты тоже опоздала, и мы тебя простили, и что в итоге? — Лейн чиркает зажигалкой, прикуривая новую сигарету, а она смотрит на него с этим жутким страхом в глазах, от которого мне становится не по себе.       — Лейн, прошу тебя…       — Вчера ты тоже просила, хватит с меня этого дерьма. Раздевайся.       — Лейн, пожалуйста, я всё поняла, — по ее щекам вновь текут слезы, а она не отводит взгляда от лица моего брата.       — Ты глухая или что? Я сказал — раздевайся!       Мэгги привычно снимает с себя маленькое легкое платье, за ним короткий топик, а после и нижнее белье. Вчера на ней было другое белье. Она снимает его всё с тем же страхом, всё с теми же слезами и той же болью. Когда вся ее одежда оказывается на полу, Лейн подходит к ней ближе, почти вплотную, осматривает ее с ног до головы, а затем хватает за руку. Она вздрагивает, но не отводит от него испуганного взгляда. А он затягивается сигаретой еще раз, а затем достает ее изо рта, но я не вижу, что делает после, но слышу пронзительный крик Мэгги. Ее крик больше похож на визг. Он пробирает меня до костей, сердце начинает грохотать в глотке, а я не понимаю, почему она так кричит. Мэгги отскакивает от моего брата и пятится назад, Фред становится за ее спиной и хватает ее за плечи, подталкивает ее к Лейну, а она пятится от него, упираясь босыми ногами в дощатые половицы.       — Куда собралась, дурочка? — Фред сжимает ее плечи еще крепче и толкает в руки Лейна, — смирись со своим наказанием, дура, ты это заслужила.       — Будь хорошей девочкой, Мэг, прими его молча, ты сама подписалась на это, — Лейн вновь подходит к ней и снова хватает за руку, а затем я слышу ее крик, опять этот пронзительный крик, но из-за спины Фила я не вижу, что он с ней делает.       — Пожалуйста, Лейн, хватит! Я больше не опоздаю, прошу тебя, Лейн!       — Я тебе уже поверил один раз, хватит с меня!       Лейн подходит к ней ближе, пока Фред с силой держит ее за плечи, а затем подносит свою зажженную сигарету к ее коже, и я вновь слышу ее дикий визг. Он разносится по всей округе. Я вижу, как дымятся ее ожоги и мне становится так страшно, так жутко, что кажется, будто я должен что-то с этим сделать, но что я могу сделать? Если я себя выдам, то скорее попаду на ее место. Надо поговорить с Лейном. Или нет? Что, если он не станет меня слушать? А что если они продолжат это делать, но уже в другом месте? В таком, где мне сложнее будет всё контролировать. Черт. Пока она визжала от боли, я пытался понять, что мне делать со всем этим дерьмом и решительно не находил ответа. Рассказать всё родителям? Они меня пришьют, я имею в виду, Лейн и чертовы Гловеры. Я снова отдалюсь от своего брата так, что это расстояние станет похожим на бесконечность, а я этого не хочу. Больше всего этого не хочу.       — Мне больно, Лейн! Умоляю, остановись!       — Ты поняла меня? — Лейн садится на корточки и склоняется над Мэгги, которая лежит на полу, прижимает к себе обожженную руку и тяжело дышит, — заставишь меня еще раз так нервничать из-за тебя, и клянусь Богом, я тебе что-нибудь отрежу.       — Я поняла. Прости меня. Я всё поняла, — Мэгги смотрит на Лейна в ужасе.       И я смотрю на него в ужасе, если честно. Не ожидал, что он может быть таким. Таким жестоким, таким холодным и таким чужим. Этот Лейн был не моим братом. Не тем Лейном, который всегда был рядом и защищал меня ото всех. Передо мной сейчас был явно не он. Тот Лейн, что сидел напротив Мэгги был чудовищем. Но кто его превратил в чудовище? Почему он стал таким? Из-за Гловеров? Мама была права и это Гловеры на него так влияли? До них он таким не был. Никогда не был.       — Мне кажется, она должна извиниться перед нами по-другому, да, Фил? — Фред радостно подходит к ней и хватает ее за руку, пытаясь поставить Мэгги на ноги, а она всё еще пытается обхватить руками своё тело, чтобы хоть как-то прикрыться.       Тело Мэгги Коулман даже я уже выучил наизусть, а для Лейна и Гловеров ее обнаженный вид вскоре стал чем-то естественным. Им хотелось больше, и с каждым разом это было видно всё отчетливее.       — О чем ты говоришь, Фред? — Мэгги с ужасом смотрит на него слезящимися глазами, а он пытается расстегнуть ремень на своих брюках, посматривая на нее с этим животным оскалом.       — Ты, в самом деле, наивная, Мэг, ты хоть читала наш договор? Покажи ей, Лейн, — Фред снимает ремень со своих брюк, затем расстегивает верхнюю пуговицу.       Лейн снова достает из своего кармана всё ту же свернутую втрое бумажку и аккуратно разворачивает, а потом принимается зачитывать:       — «Я согласна быть девушкой Лейна* и делать всё, что должна делать девушка».       — Я согласна была быть ТВОЕЙ девушкой! Только твоей, Лейн! Это нечестно!       — Ты звездочку здесь видишь? Знаешь, что она означает? Я тебе зачитаю, если не дошло, — Лейн переворачивает бумажку и всматривается в нижний угол листка, прищуривая взгляд, — звездочка означает, что я сам решаю, кого я буду приглашать в наши с тобой отношения. Вот, здесь написано черным по белому: «Я и любой на моё усмотрение», видишь, Мэг?       Она вглядывается в буквы и начинает плакать, слезы текут по ее щекам и падают на дощатый пол. Она мотает головой и с какой-то обидой смотрит на моего брата.       — Вы меня обманули. Там не было этой надписи, а если и была, вы мне ее не показали. Специально не показали, чтобы я подписала.       — А тебя что, мама не учила, не подписывать договоры, которые ты не можешь даже прочитать нормально? — Фил подсмеивается на Мэгги сидя на подоконнике.        — Лейн, это нечестно.       — Постой, ты нас сейчас обвиняешь во лжи? Я не понял что-то, — Лейн делает шаг ей навстречу и всматривается в ее глаза этим нарочито непонимающим взглядом.       — Прости… но… — по Мэгги видно, как она его боится. Она даже смотреть на Лейна боится, поэтому всякий раз, когда он смотрит в ее лицо, она пытается отвести взгляд в сторону.       — Ты подписалась, вот твоя подпись, вот дата, вот твоё имя, — Лейн указывает, где она поставила свою подпись, — восьмое июня, Маргарет Джози Коулман, твоя подпись. То, что ты не прочитала его полностью — лишь твоя проблема. Никто тебя не обманывал.       — Она просто купилась на твою мордашку и ее мозг отключился, да, Мэг? — Фил смеется над ней и продолжает противно шаркать ногами по полу.       — Дура ты, если ты кому-то скажешь, то мы покажем им наш договор. Они сочтут, что ты идиотка и сама во всем виновата, так что не смей никому настучать, поняла? — Фред скалится ей в лицо, а затем, наконец, снимает свои штаны, — сюда иди.       — Что ты делаешь, Фред?       — Ха-ха, покажи ей, братишка! — Фил не унимается.       — Давай, потрогай его, ну же, Мэг, это не страшно, — Фред хватает ее за руку и прикасается ею к себе, а мое сердце снова колотится, как проклятое.       Черт, отсюда валить надо ко всем чертям. Я снова слышу, как Мэгги рыдает, а мне становится до того тошно и противно то, что они с ней делают, что решаю уйти оттуда, как можно скорее.       Всю дорогу до дома в моей голове крутятся лишь мысли о Мэгги Коулман, о договоре, который они заключили с моим братом и о том, что сегодня произошло. А я понимал, что если расскажу об этом хоть кому-то, нашим отношениям с братом придет конец. От этого и стыдно и тошно одновременно. Но, если взглянуть с другой стороны, как о таком можно было молчать? Честно тебе скажу, я много раз порывался сказать об этом родителям, учителям, Чарли и мистеру Лэнгдону, но всякий раз, когда я открывал рот, я не мог выдавить из себя ни звука, ни единого слова. Ведь я знал наверняка, если я заговорю — я потеряю брата.       — Эй, для кого я пекла кринклс, Кай? — мама одергивает меня, а я словно вылетаю из своих мыслей.       Оглядываюсь вокруг. Я сижу за столом, напротив меня сидит Лейн, справа от меня мама, слева отец, пьет, как и обычно. Байрон сидит под столом и пихает меня мокрым носом в коленку. Лейн ковыряется в своей тарелке со спагетти так, будто ничего не случилось, изредка поглядывает на меня, такой обычный, без этой напускной манеры держаться с братьями Гловер, без этого холода, а мне почему-то становится больно. Выходит ЭТО его маска, а то, какой он за пределами нашего дома — настоящий Лейн?       — Что с тобой, Кай? Ты случаем не заболел? — мама бережно прикладывает ладонь к моему лбу, а затем ерошит мои волосы, — ты нормально себя чувствуешь?       — Да, мам, всё хорошо, — я пытаюсь ее утешить, но видит Бог, я не мог утешить даже самого себя.       По моему лицу всегда было всё слишком хорошо видно, а скрывать эти тайны, которые становились с каждым днем всё больше и больше, становилось лишь сложнее. Я будто сдерживал лавину, которая всё напирала и напирала, и казалось, что надежды нет. Так я себя чувствовал, сидя за семейным столом и это было до безумия ненормально, согласись?       — Давай колись, в чем дело. Я же вижу, что ты сам не свой, Кай, — мама по-ребячески пихает меня в плечо, — какой ублюдок тебя обидел? Я пойду и прямо сейчас ноги ему вырву, клянусь своей коллекцией модных журналов.       — Всё хорошо, мам, — я не отвожу взгляда от Лейна, который смотрит на меня, как обычно, с этим странным спокойствием. Его глаза кажутся сейчас такими родными.       — Тебя этот сраный Лэнгдон обидел? Что этот выродок сделал? — мама поворачивает меня к себе за подбородок и заглядывает в мои глаза, все эти проклятые тайны крутятся у меня на языке, а я стискиваю зубы, лишь бы они не вырвались наружу.       — Мам, мистер Лэнгдон нормальный и он никогда меня не обижал, зачем ты так говоришь о нем?       — Этот урод лис потрошит, он не может быть нормальным, — она корчит лицо от отвращения, а потом запускает в рот спагетти.       — Чарли сказал, что мистер Лэнгдон завтра отвезет нас в аквапарк, — я вспоминаю об этом, и мне становится лучше. Завтра я смогу забыться и меня это в какой-то мере утешает.       — Не слишком ли часто он вас куда-то возит? — отец спрашивает как-то настороженно, мне не нравится его тон, в нем чувствуется что-то помимо раздражения. Зависть? Ревность?       — Брал бы с него пример, Уолтер. Он хоть и чокнутый, но ему не плевать на своих детей, — мама говорит это тоже с какой-то долей пассивной агрессии и снова принимается ковыряться в своей тарелке.       — Я постоянно вас куда-то зову, пытаюсь собрать эту чертову семью в одном месте, но у всех всегда находятся дела поважнее! — отец повышает голос, когда говорит об этом.       Видно, что ему это всё осточертело. А я вспоминаю прошлый уик-энд, и перед моими глазами всплывает то, как голый отец копошится в родительской постели с миссис Барнс. Меня злят эти воспоминания. Меня злит то, что он делает. Хочется рассказать всё маме, чтобы он просто получил по заслугам, но понимаю, что маму эта правда убьет, а я не могу причинить ей такую боль.       — Потому что ты предлагаешь, когда у всех уже всё запланировано, а по будням тебя не понятно где черти носят! Ты специально предлагаешь тогда, когда никто не может с тобой поехать, чтобы потом нас всех обвинить в том, что мы такие дерьмовые! Это гадко, Уолтер! — мама занимает свою излюбленную защитную позицию, которая ее всегда спасала ценою их брака.       — Я работаю, Эмми! Как ты можешь так говорить?!       Между ног у миссис Барнс он работал, лживый кусок дерьма. До сих пор не могу простить этого гада за эту гнусную хрень. Как он, твою мать, мог с нами так поступать?       Словом говоря, спать я ушел просто в отвратительном состоянии и до самого утра так и не смог уснуть. Из-за Мэгги и издевательств моего брата над ней. Из-за отца и его проклятых измен. Всё это дерьмо до самого утра крутилось у меня в голове. Мне казалось, будто наша семья к чертям разваливается и только я должен был с этим что-то сделать, а я не понимал что именно. Эта хрень душила меня в то время, а я еще никогда не ощущал себя еще более беспомощным, чем в тот момент.       Я отчаянно надеялся, что к утру всё это пройдет и моя привычная жизнь станет обычной, но с утра стало всё лишь хуже. Всё началось с самого моего подъема, я собрался, как и обычно, спустился к завтраку, достал из шкафчика пакетик зернышек для Жаклин, и пошел было к ней в сад, как мама остановила меня у самых дверей. Она ласково обняла меня и прижала к себе, а я не понимал, почему она себя так ведет.       — Мам?       — Не ходи туда, Кай.       — Что? Почему? — я не понимаю ничего, но меня пугает ее тон.       — Не нужно, Кай.       А я оглядываюсь за ее плечо и вижу, как отец оттирает окровавленный топор. Моё тело словно пронзает волна тока, сердце так стучит, что я слышу его в своих висках. Что он натворил? Что сделал отец?       — Что он делает в саду? Где Жаклин?! — я ищу ее глазами, но не нахожу. Я вижу лишь отца, который белой окровавленной тряпкой трет свой топор для колки дров. Богом клянусь, у меня сердце в пятки тогда ушло. Руки тряслись, как проклятые, а я продолжал искать взглядом Жаклин, — где Жаклин, мама!?       — Боже, Кай, не расстраивайся, милый, прошу тебя, — мама прижимает меня к себе еще сильнее, я чувствую своей кожей, как колотится ее сердце. Она не хочет меня расстраивать, так не хочет, я чувствую это.       — Что произошло? Я должен увидеть! Мама! Там Жаклин, да!? Ответь мне!       Я вырываюсь, что есть сил, а мама еще крепче держит меня. Я знаю, это Жаклин. Отец что-то сделал с Жаклин. Я кричу ему, а он отводит от меня взгляд, кладет свой начищенный топор обратно к остальным инструментам и открывает дверь в зал. Я бегу ему навстречу и начинаю колотить его крошечными кулачками, кричу ему, словно сумасшедший:       — Что ты сделал с Жаклин!?       — Кай, Жаклин умерла, это было ожидаемо, — он говорит это так спокойно, будто Жаклин и вовсе никогда не было.       — Ты убил ее! Ты убил Жаклин! — мой голос срывается и превращается в истошный визг, напоминающий больше собачий лай, а мне становится до безумия больно, — зачем ты это сделал!? Зачем!?       — Кай, это всего лишь старая курица, которой был почти десяток. Невероятен сам факт того, что она жила так долго.       — Она была моим другом! Ты убил ее! Убил ее, ублюдок! — тогда я впервые выругался на отца. Впервые за всю свою жизнь. Впервые позволил себе сказать нечто подобное в его адрес. И тогда я отчетливо почувствовал — отец умер для меня именно в тот момент.       — Что ты сказал?       — Отстань от него, Уолтер! — мама берет меня за руку и снова заключает в свои объятия, а не могу сдержать слез, настолько мне больно, — он и так расстроен, ты что, не видишь!?       — Но это просто курица. Она сама уже не ходила, ты же видела всё.       — Бога ради, Уолтер, просто оставь его в покое, черт бы тебя подрал! — мама зажимает мои уши, а я рыдаю на ее плече, она ласково шепчет мне на ухо утешительным тоном, — мне очень жаль, милый, очень жаль. Хочешь, мы заведем еще одну курицу?       — Я не хочу другую курицу, мне нужна Жаклин.       Отец в тот день назвал ее убийство актом милосердия, а я всё равно возненавидел его как убийцу моего самого близкого друга. С тех пор я перестал с ним разговаривать. Я был так зол и обижен на него, просто словами не передать. А он лишь повторял, что она умерла бы сама со дня на день, а он лишь сделал то, что и так было неизбежно. Может и так, но он не дал мне с ней попрощаться. Меня убило это, ведь мы провели с Жаклин всю жизнь вместе. Всю мою жизнь она была со мной. Всю чертову жизнь. Я был до безумия зол на него, на это его гнусное отношение. Такое, будто только у него есть то, чем он дорожит. В тот день отец стал для меня врагом номер один и с тех пор мало, что поменялось, если говорить начистоту.