До смерти

      «Эйдан»       — Где я нахожусь?       — В каком смысле? — я не совсем понимаю его вопрос.       — Ты кто? — он смотрит на меня непонимающим взглядом, словно и вовсе меня не узнает.       — Ты что, спятил, Кай?       — Мы знакомы? — спрашивает более спокойно и оглядывается по сторонам, — кажется, я здесь уже был.       — Это твой дом, Кай, ты что, перепил что ли? — я заглядываю в его лицо, но оно не кажется мне неадекватным.       — Что, серьезно? — он трет свои глаза, переносицу, затем виски, затем снова смотрит по сторонам, на свои руки, встает с постели и заглядывает в окно, смотрит долго, будто пытаясь узнать что-то забытое только им одним.       — Ты не помнишь ничего? Ты вчера выпил миллион шотов и чертову уйму коктейлей. Тебе память отшибло?       — Я ни хрена не помню, — он взъерошивает свои волосы, — ты парень из бара Трэя?       — Я парень с гребаного маяка Грасси-Айленд, если тебе это о чем-то говорит.       — Ааа… — на его лице появляется улыбка, он стукает себя ладонью по лбу, — Эйдан! Черт, как я мог тебя забыть! Прости… это тебя отделали из-за меня, да?       — Да… все верно… — я повторяю, как эхо и всё еще не понимаю, что с ним происходит. Выглядит он точно так же, как и вчера. Выходит, это из-за алкоголя?       — Мне нужно какое-то время, чтобы всё вспомнить, — он садится на подоконник и снова трет свою переносицу, я сажусь рядом и гляжу в его знакомые, уже родные до боли глаза.       — Это из-за алкоголя?       — Наверняка, да, бывает, — он будто засмеивает что-то важное, а затем отворачивается к окну, — не бери в голову.       А я всё еще думаю над тем, что вчера произошло. Убийство Нила и тот поцелуй. Помнит ли он это всё? А если не помнит, то не стоит ему и напоминать об этом, верно? Отреагировал он вчера на это не то чтобы позитивно, а я до сих пор чувствовал себя из-за этого полным кретином. Наверняка, к лучшему то, что он этого не помнит. Начнем всё с чистого листа.       — Да у этого парня проблемы похлеще, чем у тебя, Эйдан. А ты умеешь выбирать друзей.       — Что из того, что было вчера, ты помнишь?       — По-моему, мы очень много пили, и, наверное, первый пункт моего списка можно считать выполненным, так? — он улыбается мне беззаботной улыбкой, привычной улыбкой, но перед моими глазами всё еще стоит его перепуганное от моих прикосновений лицо. Почему он отреагировал так?       — Потому что ты ему не интересен, извращенец. Во всяком случае, в этом плане. Разве это не очевидно?       — Но… но мне-то он интересен, — я говорю в полголоса, а Кай поднимает на меня глаза.       — Что ты сказал?       — Ничего. Это мой голос. Ничего…       — Да? Что он говорит? По-моему, это так интересно. Ну, знаешь, иметь в голове своего личного собеседника, который никуда не свалит от тебя при первой удобной возможности. Наверное, я хотел бы так же.       — Ничего существенного он не говорит, уж поверь.       — А вот это было грубо, Эйдан.       Когда мы включили телик — все новостные каналы уже пестрели новостями о смерти Нила Симонса. Первая мысль, которая мне пришла в голову, была: «Он сейчас всё вспомнит», я схватил пульт, чтобы переключить, но он остановил меня и уставился в чертов ящик круглыми от шока глазами.       — Этот тупорылый качок мертв?       — Похоже на то.       — Похоже на то, что вы его хлопнули, придурки.       — … причины смерти Нила Симонса, ученика старшей школы Грин-Бей пока устанавливаются следствием… — голос на фоне говорит о том, что дело об убийстве Нила открыто. Черт, а вот это хреново.       Я перебираю все варианты, где мы могли облажаться. Нас мог кто-то увидеть, это факт. Кай был в перчатках, никаких отпечатков они там не обнаружат. Разве что осколки бутылки — орудия преступления, найдут и докажут, что поджог был предумышленным. Ну и что? Это и без того очевидно.       — Это просто потрясающе, да, Эйдан? — его звонкий смех разносится по всей гостиной.       — Что?       — Я говорю, тот, кто это сделал — просто чертов красавчик. Нет, серьезно, я бы ему руку пожал! — он говорит и снова смеется, — это тебе за то, что ты сделал, сучья твоя морда!       — Скажи ему правду, Эйдан.       — Зачем? Ты идиот?       — Да просто, чтобы он не вел себя, как козел. Человек вообще-то умер. Ну и, быть честным — правильно, но ты это и так помнишь.       — Наконец-то его сраная тачка больше не будет мельтешить перед моим чертовым домом, уродец перекаченный.       — Нет-нет-нет, никакой правды. У нас не будет никакой правды, и даже не заставляй меня.       — Что ты там бормочешь, Эйдан? Это надо отпраздновать! Где мой чертов шейкер?       — он радостно бежит на кухню, а дальше я слышу только стук бутылок, да звон посуды, — ты голоден, Эйдан? Я могу приготовить тебе яблочный фриттер. И нет, это не предложение, тебе придется его съесть.       — Спаси-и-ибо за право выбора, Кай, ты очарователен! — я кричу, сидя на подоконнике.       Черт, это хреново. Это жуть как хреново. И я сейчас не про яблочный фриттер. Однажды ведь он вспомнит. Вспомнит всё точно так же, как вспомнил я и не сможет с этим жить. И что будет тогда?       — Поэтому ты должен сказать ему сейчас, Эйдан.       — Но сейчас ведь всё так хорошо, зачем всё портить?       — Научись уже думать на будущее. Сейчас хорошо, но потом так не будет.       Я раздумываю, затягиваюсь, смотрю в окно на пролетающие мимо машины, вспоминаю вчерашний день, то, как мы сожгли Нила Симонса, вспоминаю глаза Кая, когда он увидел, как тот горел. Этот неподдельный ужас, этот безумный страх, который был с ним тогда. Его руки дрожали, а он сдвинуться с места не мог от этого страха. Разве я могу позволить ему пережить его снова? Он будет разбит, раздавлен. Его убьет эта правда. Ему не надо об этом знать. Я не хочу снова видеть его таким. Нет уж.       — Ну на хрен, он ничего не узнает. Только не это.       — Ты что, спятил, Эйдан? Ты решил тащить его грязные секреты втайне от него? Серьезно? Ты хоть представляешь, что потом…       — Да насрать, как оно будет потом. Сейчас-то всё хорошо. Не ломай момент, засранец.       — Господи, что ты за болван такой! — снова это дурацкая интонация, от которой мне хочется вскрыться, — а как насчет твоего акта неконтролируемой сексуальной агрессии? Об этом ты ему скажешь?       — О. Боже, ну конечно же я не скажу ему об этом, я что, совсем из ума выжил?       — В общем, быть честным ты не собираешься, как я понял, да, Эйдан?       — «Быть честным», Господи, да быть честным это значит постоянно сидеть в заднице, вот что значит твоё «быть честным»! Правда никому нахрен не нужна. Никакая правда. И твоя тоже.       Так я и решил поступить. Никакой правды. Между нами не будет никакой, мать ее, правды. Пусть и дальше живет в своих сладких, коктейльных фантазиях и не думает о том, что находится за их пределами. Так всем будет спокойнее, уж поверь мне. Правда еще никому хорошо не делала. Кроме того, правда — это ужасно неприятно. И да, я, правда, так считаю. Многой правды о себе я бы и сам не хотел бы знать. Но, что поделать, пришлось впустить немного правды в свою жизнь. И, пожалуй, это самое большее, о чем я сожалею.       — Как думаешь, кто это мог сделать? — Кай садится напротив, протягивает одну тарелку мне, вторую кладет себе на колени, — поверить не могу, что этого придурка прикончили.       — Если ты не знаешь, откуда могу знать я?       — Хватит строить из себя кретина, скажи ему правду.       — Нил, гребаный, Симонс! Кто бы мог подумать, — он лопает фриттер и смеется, а потом замирает и смотрит на меня в упор, — это всё карма! За то, что он был форменным козлом и задавил Байрона. Ему типа бумеранг прилетел, понял, да? Так это обычно и бывает.       — Эйдан, останови это.       — Байрона? Кто такой Байрон? — не догоняю.       — Мой пес, Байрон. Этот сучий выродок переехал его на своей говнотачке.       Всё это было из-за чертового пса? Серьезно, Кай?       — Ты это серьезно, мать твою!? — мой голос становится громче, чем я хотел.       — Господи, что с тобой? — он глядит на меня испуганно.       — Ничего, ненавижу собак, — я спешу заткнуться и отвернуться к окну. Не хватало еще, чтобы он заметил, что я что-то скрываю.       — Бога ради, Эйдан, не лги ему.       — Эйдан? Ты чего так покраснел? — он ласково прикасается к моему лбу, убирает пряди огненных волос назад, — ты случайно не заболел?       — Почему он был в твоем списке? Этот парень, — я спрашиваю, чтобы убедиться, что я всё понял верно.       — Потому что я хотел спалить его чертову тачку.       — Из-за пса?       — Из-за пса. Он был моим другом. А этот безмозглый выблядок его прикончил.       Я понял всё правильно. Этой ночью мы случайно сожгли живьем парня из-за убитой им собаки. Черт.       — Думаешь, что я не должен радоваться его смерти? Но ты просто не знаешь, каким придурком он был, Эйдан. Разъезжал на своей дрянной тачке так, будто ему весь город принадлежал. Носил эти глупые обтягивающие джинсы, в которых его яйца казались крошечными, но он считал иначе, и постоянно повторял «Эй, детка», кто вообще в двадцать первом веке так говорит? Ну кто? Держу пари, что каждое утро перед завтраком он не забывал на себя передернуть в зеркало, с него ростом, а потом садился в свою поганую тачку и ехал по Ховард-стрит давить соседских кошек.       Он смотрит на меня как-то умоляющее, будто хочет, чтобы я разделил с ним эту ненависть. Голубые глаза становятся еще ярче в лучах солнца, длинные ресницы подрагивают, он раздирает ногтями свои пальцы и не замечает, как пачкает кровью свои разбитые колени.       — Мне насрать на этого парня, — пожимаю плечами, — если тебя так до усрачки радует его смерть, пусть так. Хрен с ним.       — Это не правильный ответ, придурок.       — Я хочу, чтобы передохла половина Ховарда, но это ведь просто слова.       Да, просто слова, Кай. Боже, он еще больше похож на меня, чем я думал. Безобидный с виду с огромной ненавистью внутри. Я будто столкнулся с чем-то из прошлого.       — Ты столкнулся с собой, Эйдан.       — Только в разы беззащитнее, — договариваю вслух, сам не замечая этого.       — Что?       — Ничего, мой чертов голос снова никак не затыкается.       — Да? О чем он говорит? — он с хрустом трескает сладкую выпечку и смотрит на меня так по-детски наивно, крошки падают ему на колени.       — Говорит, что мы с тобой похожи.       — Похожи? — Кай сначала удивляется, потом смеется, — без обид, но, по-моему, тебе не хватает немного выдержки, ты не находишь?       — А тебе иногда не хватает заткнуть свой рот и не озвучивать всё, что у тебя всплывает в голове.       — Мистер «Я вас всех сожгу дотла». Господи, да ты страшный тип, Эйдан.       — Что?       — Ты во сне это повторял, как гребаную мантру. Напугал меня до жути, между прочим, — он отрывает кусок и закидывает в рот, — ты много всякого говоришь во сне. Про убийства, про какой-то сожженный дом, про то, как спалишь всех и много всякой бессвязной хрени наподобие этой. Что еще за сожженный дом?       — Мой дом.       — В каком плане твой дом? Он сгорел?       — Я сжег его ко всем чертям, — я отворачиваюсь к окну, в памяти снова всплывают проклятые воспоминания, как болезненные вспышки.       — Нахера ты это сделал, мать твою?       — Да не знаю, ремонт мне там не нравился и всё остальное, — прикуриваю, затягиваюсь. Нехрен ему знать о том, что произошло, а то подумает, что я какой-то больной выродок. Не хочу, чтобы ОН думал обо мне так.       — Это что, шутка? — но он всё равно смотрит на меня, как на последнего осла.       — Я серьезно. Там повсюду были эти тошнотворные зеленые обои в английском стиле, во всех гребаных комнатах, даже в спальнях. Поверь мне, зрелище просто отвратительное. Я просто больше не мог на это смотреть.       — Ну ты и придурок, — он обиженно пихает меня в плечо, — я тебе тоже тогда говорить ни хрена не стану.       — Эй-эй, стой, но мне так нравится слушать о чьём-то детстве, которое было потенциально хуже моего, зачем ты со мной так? — говорю нарочито жалобно и глажу его по плечу, а он бесится еще больше.       — Ты такой козел, Господи, Эйдан, поверить не могу, что я всё еще терплю тебя!       — Спасибо, — я мягко улыбаюсь ему и провожу кончиками пальцев по перепачканной в крови коленке, растираю его липкую кровь между своими пальцами, — я ценю то, что ты делишься со мной своим прошлым. Однажды и я поделюсь. Просто… просто это не лучшая история для начала знакомства.       К слову говоря, с тобой я тоже не должен был делиться своим сраным детством, просто в ином случае тебе сложно было бы меня понять. Почему я такой чокнутый и откуда взялся этот проклятый голос в моей голове. А возможно мне всего лишь нужно было сказать это хоть кому-то, прежде, чем проглотить целый пузырек ксанакса сидя у маяка Грасси-Айленд.       — Черт, как же мне высказать этому ублюдку всё, что я о нем думаю, если он сидит за решеткой хрен знает где? — Кай вычеркивает из своего списка пункт «Сжечь тачку Нила Симонса».       — Ты это о своем отце?       — Да, о нем самом.       — Но он ведь вернется рано или поздно.       — Нет у меня столько времени, черт бы его подрал, — он нервно сворачивает смятый листок и засовывает его обратно в карман, — где его черти носят? Его по жизни нет рядом, это уже патология. Нет, серьезно, такое ощущение, что ему проще угодить за решетку, чем остаться со мной под одной крышей. Именно на это всё и похоже. Клянусь Богом, он меня ненавидит, а я даже не понимаю за что.       Следующее, что мы сделали, это оббегали все полицейские участки Ховарда и выяснили, что его отца держат в департаменте полиции на Уэстерн-авеню. Коп со съехавшей на глаза фуражкой любезно направил нас к инспектору, который занимается его делом. Услышав слово «дело», Кай перестал говорить «мой чертов папаша» и теперь говорил просто «отец». А меня тошнило всякий раз, когда я сталкивался с людьми в форме, ведь тогда я вспоминал о тех временах, когда меня постоянно таскали по полицейским участкам на допросы по делам о поджогах или причинению вреда здоровью своим паршивым соседям. И почему никто из этих ублюдков так и не сгорел, в конце концов?       — Он здесь надолго, шеф?       — Похоже на то, Кай, на сей раз всё серьезно, — этот инспектор обращается к Каю так, будто давно его знает, так, будто его отец здесь частый гость.       — Черт, что он натворил на этот раз?       — Потасовка в баре Дика, очередная, — он закатывает глаза, когда говорит про это, — он разбил Бобу голову, тот до сих пор не пришел в сознание. Миссис Уэзерс выдвинула обвинения.       — Господи… серьезно? Его закроют? Его что, посадят?       — Мне жаль, Кай. На сей раз твой папаша доигрался, — он разводит руками, поджимает губы и делает это сочувственное выражение лица.       — А со мной, что со мной будет? Он ведь не вернется?       — После того, как твоему отцу огласят приговор, с тобой свяжется служба опеки, Кай.       — Я что, уеду в приют?       — Похоже на то, тебе ведь нет девятнадцати?       — Черт, — Кай от досады трет свои глаза, пытаясь взять себя в руки, а я кладу руку ему на плечо, — сколько еще он будет создавать мне гребаные проблемы? Наверное, я бы не хотел, чтобы он уехал в какой-нибудь занюханный приют на задворках Грин-Бей, а наше маленькое знакомство благополучно прекратилось. От этой мысли мне становится тошно. Его ведь, правда, могут забрать, так?       — Так будет лучше всем, Эйдан. Когда вы вместе, вы создаете проблемы буквально из ниоткуда.       Когда мы вышли из полицейского участка, Кай уже был не в себе. С обидой повторял раз за разом «Этот ублюдок сломал мне жизнь» и «Я не могу уехать в гребаный приют». Снова и снова. А я искал в своей голове любые способы, чтобы он просто и дальше оставался со мной рядом, ведь он единственный, кто принимает меня.       — Я не могу уехать в долбаный приют, Эйдан! — он опирается о мои плечи и поднимает на меня заплаканные глаза, — как же ты? Как же… как же всё? Я ведь не могу просто… блять…       — Ты должен отпустить его, Эйдан.       Зачем, если мне с ним хорошо?       — Для твоего же блага.       Я гляжу в его перепуганные глаза, вспоминаю то, как увидел его впервые на том маяке, как он спас меня, как мы сожгли этого парня, как я пообещал ему, что буду жить.       — Эйдан, не глупи.       Как я могу оставить его, если он единственный, кто не смотрит на меня, как на монстра?       — Надо что-то делать с этим дерьмом, — он садится на ступеньку полицейского участка и снова трет свои глаза, — хрен я туда поеду. Не хватало еще тратить своё время на долбанные приюты.       — Давай свалим отсюда к чертям? Ты, вроде, этого хотел.       — Ты что, спятил?       — Свалить? — он вновь поднимает на меня глаза, но на сей раз, я вижу в них сомнение, — свалить из Грин-Бей?       — Да-да, свалить из Грин-Бей, прямо, как ты хотел. Что, зассал?       — Нет, но… — Кай словно проваливается в себя, раздумывает, — я ведь провел здесь всю свою жизнь. Я даже нигде не был…       — И что дальше? Хочешь и подохнуть здесь? — я говорю это, вспоминая то, как я сам покинул свой дом, как сжег все возможные мосты, как уехал из Ванкувера навсегда. И, несомненно, это было верное решение.       — Ты это серьезно? — он глядит на меня с радостью во взгляде.       — Серьезно. Поехали в Калифорнию?