До смерти

      «Эйдан»       Я сжимаю пальцы в кулак и с размаху бью ему по морде. Он отшатывается, но не падает. Здоровый, как кабан. Машет руками, пытается схватить меня за горло. За заднем фоне слышится испуганный женский крик. Не разбираю, что она говорит, потому что крик Кая перебивает ее, слишком визгливый и звонкий. Во мне два «Желтых чили» и один «Лонг Айленд Айс Ти», я едва стою на ногах. Наверное, с непривычки. Но из плюсов, я практически не чувствую боль.       — Может, перестанешь уже решать все проблемы кулаками, Эйдан?       — По-другому я не умею, если ты, вдруг, не заметил, осел!       — Ты, больной выродок, что ты там лепечешь?       — Я тебе сейчас башку разнесу ко всем чертям! — я кричу ему в лицо и снова замахиваюсь.       — Барри, будь осторожен! — наконец, разбираю, что она говорит.       — Остановись, Эйдан!       Он заезжает мне по лицу, а я от этого просто зверею. Наспех осматриваюсь вокруг и хватаю первое, что попадается мне под руку — недопитую бутылку «Пино-нуар» за пятьдесят баксов, которую распивала парочка, что пришла сюда задолго до нас.       — Простите! — извиняюсь перед ними, заношу ее у себя над головой и впечатываю Барри прямо в рыло. Осколки летят во все стороны, а я снова слышу крик его девчонки.       — Барри, ты в порядке?       — Эйдан? Ты меня слышишь? Нам попадет, давай просто уйдем? — Кай прикасается к моему лицу, заставляет меня смотреть в свои небесные глаза. И я бы смотрел в них, но сейчас мне просто необходимо было потушить свой огонь.       — Отвали нахер! — я толкаю его в сторону и снова лезу с кулаками на Барри. Он лежит на полу, пытаясь отойти от удара винной бутылкой, а я, не мешкая, сажусь на него сверху, хватаю за глотку и колочу, что есть сил.       — Сучий выродок, вы все ублюдки одинаковые!       — Эйдан, хватит вспоминать свои старые обиды, этот придурок не имеет ничего общего с теми, кто причинил тебе боль!       — Да все они одинаковые, сукины дети! — стискиваю свои пальцы еще крепче, а его лицо начинает багроветь от нехватки кислорода.       — Забудь о Райане, Лукасе и всех остальных. Он — это не они!       — Они! Он — это все они! Они все такие! — я колочу Барри, но вижу перед глазами лишь Райана, Лукаса и ублюдка Рика, который отрезал мне палец в той подворотне на Норфолк-роуд. Я вижу только их гнусные лица, и этот чертов огонь разгорается лишь сильнее.       — Прекрати, хватит! Ты монстр! — девчонка колотит меня в спину своими мелкими, костлявыми кулачками, — Кай, останови его!       — И не подумаю! Этот ублюдок заслужил это!       — Кай, пожалуйста, он его сейчас убьет!       — Знаешь, что Элен? Иди ты в жопу! Пусть его хоть трижды убьют, мне насрать! — его злобный голос за моей спиной звучит с долей обиды. На кого он так обижен? На нее? Его бывшая подружка?       Его кровь перепачкала мои руки, лицо распухло, а мой огонь так и не хотел затухать. Голос в голове кричал громче обычного, и казалось, всё вокруг начало оглушительно звенеть.       — Прекрати, Эйдан! Остановись! Остановись! ОСТАНОВИСЬ, УБЛЮДОК!       — Оставь его! — женский визг над моим ухом. Я поднимаю на нее мятные глаза и сталкиваюсь всё с тем же знакомым взглядом. Она смотрит на меня, как на монстра. Как и все остальные. До чего я ненавижу этот чертов взгляд, — ты его убьешь, оставь его, ты, чудовище!       — Ты чего сказала? — я гляжу на нее снизу вверх, оставляю в покое ее дружка и хватаю ее за волосы, она коротко вскрикивает, ее светлые волосы перепачканы алым, а мне хочется снести ей полбашки, лишь бы она взяла назад свои чертовы слова о том, что я чудовище.       — Оу, Эйдан, а вот это уже лишнее, — Кай прикасается к моему запястью, пытается меня успокоить, но если мне что-то взбрело в голову, то меня сложно было успокоить.       — Повтори это еще раз, и я тебя убью, ты, сучка, — шиплю сквозь зубы, а ее перепуганный взгляд кажется умоляющим, ее подбородок дрожит, мои кулаки скрипят от того, с какой силой я их сжимаю.       — Прости, отпусти меня, пожалуйста, — ее слезящиеся глаза смотрят на меня всё с тем же ужасом.       — Что ты творишь, Эйдан? Ты омерзителен. Это же просто девчонка.       — Она смотрит на меня как на чудовище. — Может, еще пойдешь поколотишь детей в инвалидных колясках? Ты ужасен.       — Эйдан? — охрипший, нежный голос Кая вырывает меня из диалога, — нам надо убраться, сейчас набегут копы и будет жопа, отпусти ее.       Как вообще вышло так, что мы снова оказались по уши в заднице? Честно говоря, я не вспомню. Помню, как мы с Каем зашли в бар Трэя, затем увидели Барри, он подошел и что-то сказал, что-то, что мне не понравилось, внутри зажегся чертов огонь, а дальше всё было, как в тумане. Проклятые коктейли Кая определенно действуют на меня не лучшим образом. После них я, в самом деле, превращаюсь, в какое-то чудовище.       — Ты не превращаешься в чудовище, Эйдан. Ты просто не перестаешь им быть.       — Какого черта произошло? — я плетусь за ним следом до маяка Грасси-Айленд, Кай идет впереди, но периодически посматривает на то, чтобы я не отставал.       — Ты врезал гребаному прыщавому Барри, ах-ха-ха… ты вообще видел его рожу? Когда ему в морду прилетела бутылка из-под вина, он глаза свои вылупил, как какая-нибудь курица, какое же жалкое зрелище, Боже…       — Так ты не расстроен? — я удивляюсь, вид у него был расстроенным.       — Шутишь? После смерти безмозглого качка Нила Симонса, это лучшее, что могла послать мне жизнь. Этот несносный ублюдок изводил меня всю среднюю школу. Карма, всё-таки существует.       — А эта девчонка? Это та девчонка, в которую ты был влюблен? Та девчонка из твоего списка?       — Да, она… — он как-то подозрительно затихает и большую часть пути идет молча, в домах уже давно погасли огни, пустынная улица казалась еще более пустой, чем раньше.       Запах соленой рыбы и фритюрного масла никуда так и не делся, им будто окутана вся Чип-стрит вдоль побережья. Я плетусь следом, в моей голове всё еще витают остатки «Желтого чили», а во рту привкус белого рома, сахарного сиропа и собственной крови. Руки начинают гореть от боли. Я поднимаю одну из них на свет и пытаюсь осмотреть. Стертая до крови кожа в мелких осколках, они блестят в лучах низковольтных фонарей, раскинутых вдоль набережной. Я выковыриваю их двумя пальцами, а Кай, всё-таки, заговаривает.       — Эта тупая сучка убила во мне всё. Мама всегда говорила, что любовь это здорово. Что это светлое чувство, доставшееся нам в наследство от Бога. Что мы должны беречь его и поддерживать, ведь это и, правда, самое светлое, что в нас есть. Я думал, что именно Элен разделит его со мной, я доверился ей, а вышло так, что этой безмозглой овце куда интереснее было сделать меня посмешищем, а дала она, по итогу, прыщавому Барри. Господи, я как представлю их вместе, так меня блевать тянет, что за мерзость, твою мать!       — Так ты ее до сих пор любишь или что?       — Хрен там был. Я говорю про то, что я теперь никому не доверяю, пошли они все к черту. Мне это всё уже не нужно, — он досадливо закуривает и снова замолкает, молчит долго, пока я иду и обдумываю его слова. А потом снова добавляет: — если быть слишком доверчивым, то, в конце концов, тебе сделают больно, вот что я понял.       — Без обид, но, по-моему, ты самый депрессивный тип, которого я когда-либо видел. Может, поэтому у тебя ни с кем не клеится?       — Теперь это уже не важно, к черту всё, — он швыряет недокуренную сигарету себе под ноги, сует руки в брюки и до маяка мы идем молча.       Когда приходим на место, я вспоминаю тот самый день, как лежал здесь, умирая. Вспоминаю, как узнал правду о себе на этом маяке. Как Кай тогда спас меня. Мельком раздумываю над тем, что было бы, если бы он здесь не появился. Я бы умер? Вот так просто? Меня бы нашел какой-нибудь заезжий турист, началась бы шумиха, столпилось бы куча народу и местных зевак. Все таращились бы на моё посиневшее тело, лежащее в луже собственной блевотины, фоткали и ужасались бы. Может, кому-то мой вид испортил бы аппетит, а кому-то может быть целый день. А потом бы я лежал в каком-нибудь холодном, мрачном морге, из тех, что стоят с нулевых, пока власти Грин-Бей пытаются отыскать моих родственников. А когда бы поняли, что у меня их нет, то захоронили бы меня на местном кладбище под табличкой неизвестного, будто я всю жизнь был никем.       Будто я всю жизнь был пустым местом. И моя история была бы закончена. Вот так просто.       От этих мыслей становится ужасно тошно. Даже страшно. Страшно, что всё могло быть так. Это было так близко. Буквально в паре таблеток. В паре минут. В паре шагов до меня.       — Эйдан? Ты чего, плачешь? — Кай смотрит на меня с шоком, а я всё еще стою в этом ступоре и таращусь на то место, где я лежал несколькими днями ранее, умирающий, думающий, будто всё уже кончено.       — Черт, спасибо, — я хватаю его в охапку и прижимаю к себе так крепко, что что-то хрустит, он упирается в меня руками, а я глажу его по спине, вдыхаю знакомый запах миндального масла и пытаюсь справиться с горечью, которая так внезапно застряла у меня в глотке, — я чуть не сдох, Кай. Чуть не сдох здесь.       — Не представляешь себе, как я рад, что всё обошлось тогда.       — Ты спас мою жалкую жизнь… — я повторяю, как эхо, раз за разом, словно до сих пор в это не веря, — единственный, кому было не насрать.       — Похоже, кое-кто перепил. Опять, — он смешливо хлопает меня по спине, а я сжимаю его еще крепче в своих руках.       — Я благодарен тебе. Очень, слышишь? И сделаю для тебя всё, что угодно. Даже убью кого-нибудь для тебя или за тебя, вообще не проблема, Кай, правда, — да, я похоже, в самом деле, перепил, но про благодарность я говорил честно. Да и про всё остальное, наверное, тоже. Не знаю, что на меня нашло, этот чертов алкоголь так здорово развязывает язык. Это даже как-то пугает.       — Ладно-ладно, мистер «Я сожгу всех дотла», я польщен, но давай обойдемся без убийств, договорились? — он широко улыбается и заглядывает в мое лицо, его нос в паре дюймов от моего, а меня снова накрывает это непонятное чувство. То чувство, которое у меня возникло в исправительном центре Торонто, то чувство, которое я не смог сдержать, когда накинулся на Кая, когда перебрал с коктейлями.       — Эйдан, держи себя в руках, Бога ради.       — Эйдан? — в его взгляде появляются легкие нотки тревоги. И почему он меня боится?       — Эйдан, не переходи грань.       Я медленно подношу руку к его щеке, а затем нежно прикасаюсь к его лицу, светлая бархатная кожа похожа на мягкие сливки на кончиках пальцев. Его подбородок дрожит, глаза наполняются жгучим страхом, моя ладонь скользит по его коже, а когда я совсем едва приближаюсь к его лицу, он резко отталкивает меня от себя, прямо как в тот раз.       — Эйдан, мать твою, не смей! — его перепуганный взгляд похож на тот прежний, глаза слезятся и смотрят на меня с предупреждением. Неужели я настолько ему противен?       — Да не интересен ты ему, сколько тебе еще раз сказать, чтобы до тебя дошло, болван?       — Прости, — я поднимаю руки, говоря, вроде как, что я его не трону, но он всё равно не перестает смотреть на меня этим испуганным взглядом, словно загнанный в ловушку зверек, — всё нормально, окей? Я не сделаю тебе больно.       — Хрень собачья! Все так говорят. Он тоже так говорил, — когда я говорю о том, что не сделаю ему больно, по его щекам скатывается слеза, а сам он начинает рыдать, его тело трясет от ужаса, а я даже не понимаю, почему.       — О ком ты, Кай?       — Не надо, Эйдан… пожалуйста, не трогай меня, — его взгляд кажется болезненным, придавленным, травмированным. Таким, будто он до сих пор не может собрать себя по кускам после чего-то, что случилось в прошлом. Мне был хорошо знаком этот взгляд. Таким взглядом я долгое время и сам смотрел на мир.       — Я понял, — я киваю, сажусь на бордюр, он садится следом, но в пятнадцати фунтах от меня, всё еще смотрит в мою сторону с этой опаской. Я чиркаю отцовской зажигалкой, закуриваю, синий дым поднимается над головой, а Кай всё еще не отводит от меня взгляда, — мои руки здесь, окей?       — Что ты хотел сделать? — спрашивает после долгой паузы.       — А на что было похоже, тупица?       — На… — он кусает свои губы, поджимает под себя ноги, обхватывает руками свои колени, — ты поцеловать меня хотел?       — Боже, твои вопросы могут быть еще более неловкими или это их предел?       — Но зачем? — спрашивает так, будто в самом деле не понимает.       — Мне нравится твоё лицо, хотел его потрогать. Такая причина подойдет? — пожимаю плечами, снова затягиваюсь, а он не перестает смотреть на меня и думать о чем-то своем, но я и сам складываю два плюс два, я ж не совсем болван, — это из-за Лэнгдона?       — Не произноси это гребаное имя, пожалуйста, — снова этот болезненный взгляд. Значит, я прав.       — Хочешь, я сожгу его? Для тебя. В благодарность за свое спасение. Я не шучу.       — Ты спятил, Эйдан.       — Полностью его поддерживаю. Не неси чушь, Эйдан.       — Если он сделал тебе больно — значит, он должен гореть, ведь так?       — Нет, не так. Если ты кого-то убьешь, ты будешь сидеть, а я снова останусь один, вот и всё. Так что постарайся никуда не загреметь лучше, идиот.       — Но если ты передумаешь, то я сразу… ну…       — Да что с тобой такое? — он, правда, не понимает, потому что не знает меня, а я всё еще боюсь говорить ему правду. Ту правду, от которой я бегу так давно. Ту правду, которая меня самого чуть не убила. Я продолжаю о ней думать, а он продолжает о ней спрашивать, — от чего ты бежал, Эйдан? И почему оказался здесь? Почему ты «такой»? Моя жизнь вскакивает короткими вспышками, а я понимаю, что ему не стоит знать ни о чем из того, что со мной было. Это сделает всё лишь хуже. К чему нам эти чертовы сложности? Он не отрывает от меня взгляда, голос в голове убеждает меня сказать правду, говорит, что честным быть правильно, как и обычно. А я почти уверен в том, что он уйдет, как только узнает обо мне всё.       — Скажи ему правду, Эйдан.       — Он не поймет… — я говорю вполголоса, а Кай окликает меня, говорит очень спокойно:       — Ты можешь мне доверять, Эйдан.       Правда крутится у меня на языке, она колет, она горчит, она пытается застрять у меня в глотке сухим комом, провалиться внутрь, что угодно, лишь бы не выходить наружу и не становиться достоянием общественности. Я перебиваю ее глубокой затяжкой и сигаретным дымом. На мгновение задерживаю его в своих легких, полагая, что она выйдет вместе с ним так же просто, а затем растворится в ночной тишине и в соленом рыбном воздухе, пропахшем фритюром, будто ничего и не было.       — Эйдан?       Я закрыл глаза и представил, будто пришел на исповедь. Никогда не был на таких мероприятиях, но видел, как это делают в фильмах. Нужно было просто высказать всё то дерьмо, которое ты натворил, а потом ждать, что тебе скажет преподобный. Это как содрать пластырь. Очень большой пластырь с очень болезненной раны. В конце концов, Господь прощает нас всех. Может и для такого чудовища как я найдется место в раю? Или я совсем обречен? И какого черта я вообще задумался о Боге?       Я закрываю глаза и всё-таки сдираю этот чертов пластырь.       — Это я спалил свою морскую свинку Акселя, которую мама подарила на День Рождения. Я отрезал ногу соседской болонке. Это я сжег собаку миссис Литтл, я изуродовал кота мистера Морриса. Это я сжег щенка миссис Стейн. Это я сломал позвоночник Лорен. Я лишил Билли Купера глаза. Я перерезал глотку Руфусу — псу Гилморов. Я убил Хелен Бейли, потому что не смог справиться с ее отказом. Из-за меня умер мой брат Вилли, я не смог вытащить его из воды, потому что боюсь воды до одури. Мама покончила с собой из-за меня, потому что не смогла пережить смерть Вилли. Я чуть не сжег Луизу — собаку миссис Глиссан, тогда мой голос в голове впервые меня остановил. Я изуродовал огнем лицо Рика — местного ублюдка, который отрезал мне палец. Я поджог дом Лукаса, а всем соврал, но они и так поняли, что это был я, ведь больше было некому, и они были правы. Это я сжег свой дом, потому что отец держал меня взаперти. Из-за меня в этом пожаре погибла моя сестра Санни и отец. Это я оставил Ханну инвалидом на всю жизнь, а она покончила с собой точно так же, как и мама, потому что не могла так жить. Она была моей старшей сестрой. Мой огонь изувечил лицо Ронни, моего старшего брата. Он пообещал, что убьет меня и если это хоть когда-нибудь случится, наверное, я не стану даже сопротивляться. Я отсидел четыре года в исправительном центре Торонто, где напал на паренька, к которому почувствовал то же самое, что и сейчас к тебе. Мой голос остановил меня. Он всегда меня останавливает. А я сам… я умею всё только разрушать и уродовать. Разве таким как я, есть место среди таких, как ты? Среди таких, как все вы? Я старался стать таким же, но не смог. Я всю жизнь мечтал быть таким, как все, но чертов огонь внутри меня просто не дает мне это сделать, а я даже не понимаю, откуда он взялся. Я хотел покончить с собой, потому что хотел покончить со всем этим. Тогда мне казалось, что я не должен жить. Честно говоря, мне и сейчас так кажется, будто всем будет проще. Будто миру без меня будет проще.       Я открываю глаза и перевожу на него взгляд. Кай сидит так же, поджав под себя ноги, смотрит на меня, будто пытаясь понять всё и сложить воедино, молчит, долго молчит, очень долго, а потом спрашивает:       — Это что, шутка?       — Нет, не шутка. Это правда. Всё это.       — Я горжусь тобой, Эйдан. Ты сделал еще один большой шаг к тому, чтобы быть честным. Ты большой молодец.       Его глаза бегают по мне. По моему телу, по моим разодранным рукам, по моему ампутированному пальцу, по бороздам на моей шее, из-за того, что я пытался покончить с собой в исправительном центре, когда было тяжело. Смотрит в мое лицо, в мои глаза, в которых весь этот ужас просто обязан был отразиться. Смотрит и молчит, а страх внутри меня начинает нарастать с каждой секундой. Я боюсь услышать ответ. Боюсь увидеть хоть какую-то его реакцию. Боюсь, что он сейчас встанет и уйдет, а я снова останусь наедине с собой, с одиночеством и маяком Грасси-Айленд, на котором я уже один раз попытался свести счеты с жизнью. Черт, это будет так паршиво, словами не передать. На кой черт я ему вывалил всё это дерьмо? Не стоило. Я уже жалею об этом. Нахрена я это сказал? От долбанной правды никому никогда легче не становилось, я ведь знал это.       — Ни хера, мать твою, себе! Зачем ты это сделал?       — Раньше я не мог контролировать свою агрессию. Сейчас же голос в голове помогает это сделать. Иногда меня заносит, но он всегда начеку.       — Что, если я разозлю тебя однажды?       — Попробуй меня не злить, и всё нормально будет, засранец, — я подсмеиваюсь, но это скорее нервное. На самом деле мне не смешно. Совсем.       — Я… я ушам своим не верю, — Кай нервно чиркает зажигалкой и глубоко-глубоко затягивается, снова что-то обдумывает, а мне снова становится страшно.       — Свалишь, как и все остальные, да? — я затягиваюсь следом, смотрю на водную гладь озера Мичиган.       Мертвая тишина повисает над нами и кажется еще более тягучей, чем прежде, пока ее не разбавляют маленькие всплески воды где-то вдалеке, проезжающие мимо редкие машины, да мягкий треск сигаретной бумаги.       Кай тушит бычок о бордюр, встает, подходит ближе и садится ко мне вплотную, снова поджимает под себя ноги, а голову кладет на мое плечо. Я вновь чувствую сладкий запах миндального масла, и почему-то с каждым новым разом он становится лишь роднее.       — Ты ведь сжег свой дом из-за дурацких английских обоев, тебе наверняка некуда идти, — Кай говорит с иронией, елозит своей щекой по моему плечу, а затем поднимает на меня голубые глаза, которые сейчас кажутся синими, — останься со мной.