До смерти

      «Кай»              Сегодня состоялись похороны Мэгги Коулман. Три дня тому назад она прыгнула под поезд на железнодорожной станции Милоуки-роуд. Это видело куча народу, но никто не успел ее спасти.       Мы узнали о ее смерти на уроке естествознания. Весь класс затих, молча слушая, как миссис Морган говорит о том, что одной из наших учениц не стало. Чертовы мурашки побежали по моей коже, а я сразу понял, кто в этом виноват — Лейн и братья Гловеры. Они довели ее до этого. После того, что случилось в прошлую пятницу в старом домике, она пошла на железнодорожную станцию и прыгнула под поезд, потому что понимала, что то, что они с ней делают, больше не закончится, а позволить просочиться правде наружу она просто не могла. У нее не было выбора. Точнее, она его не видела. И выбрала то, что было доступнее всего — суицид.       — Она была прекрасной девочкой, доброй и отзывчивой, такой юной и красивой, — миссис Стюарт начинает плакать, когда говорит речь, а я не могу отвести своего взгляда от закрытого гроба.       Старшие дети говорят, что ее тело после прыжка было полностью изуродовано, поэтому ее не хоронили в открытом гробу. Но я всё равно помню ее лицо. Оно навсегда отпечаталось в моей памяти печальной гримасой на грани ужаса. Я помнил ее такой всегда — перепуганной и забитой, постоянно оглядывающейся по сторонам и ожидающей того, что все обо всём узнают.       — Поверить не могу, что она это сделала, — ее одноклассница Эвелин стоит по правую сторону от меня, шокировано мотает головой и повторяет раз за разом, — как она могла так… зачем…       — Вы общались? — я шепчу едва слышно, подвигаясь к ней ближе.       — Когда-то давно.       — Она ничего тебе не рассказывала в последнее время? О том, что с ней происходит.       — Нет, Мэгги была такой скрытной, и со школы постоянно ходила одна. Что могло такого произойти, чтобы она решилась на это? Я просто не понимаю, — Эвелин шепчет срывающимся голосом и смотрит на меня.       Зато я всё понимал. Но, разумеется, я ей тогда об этом не сказал. Не сказал, что последние несколько лет они заставляли ее делать всякое, что избивали ее, оставляли эти следы на ее коже, о том, как, в конце концов, изнасиловали ее толпой, ни черта ей не сказал. Честно говоря, я вообще слабо понимал, какого хрена мне было делать с этой информацией. Я боялся делиться этой информацией даже с Лэнгдоном, которому доверял буквально всё. Я боялся даже домой идти, потому что там был Лейн, которому мне придется смотреть в глаза, в которых уже не осталось ничего человеческого. Мой брат умер. Давно для меня умер.       — Давайте помолимся, друзья мои, — священник вскидывает руки в молитве и все следуют его примеру. Мой взгляд упирается в убитых горем родителей Мэгги Коулман и мне становится тошно. Разве они не имеют права на правду? Они ведь так никогда и не поймут, почему их дочь поступила так, а не иначе. Они никогда не смогут обрести покой.       — Черт, — у меня слезы на глаза наворачиваются, когда я думаю об этом. Я ведь должен открыть им правду. Должен ведь?       На самом деле, я должен был рассказать обо всём раньше. Гораздо раньше, когда она еще была жива и когда ей нужна была помощь. В общем, я винил себя, винил своего брата, гребаных выродков Гловеров, учителей, которые не замечали ее разодранных коленей и сигаретных ожогов, её родителей, которые торчали в своей церкви и им не было дела ни до чего, кроме веры, взрослых, которым было плевать. Мэгги осталась одна в этом чертовом мире наедине с проблемами, которые не могла потянуть, и никто ей не помог, твою мать. Как это вообще возможно в мире, где столько людей?       Думаю, еще и по этой причине я так рьяно уцепился за Эйдана, который наглотался таблеток и хотел уйти так же, как и Мэгги. Эйдан напомнил мне то, что случилось с ней, а я просто не смог позволить случиться этому снова. Будто это был мой шанс сделать всё правильно.       Ужин в нашей семье выдался странным. Мама приготовила свою фирменную джамбалайю с раками. Отец сидел и попивал белое вино, Лейн праздно ковырялся в своей тарелке и рассказывал про то, что у него остался последний экзамен и через две недели он уедет в Милуоки, поступать в колледж. С одной стороны я смирился с той мыслью, что он уедет из дома и, скорее всего, после смерти Мэгги его отсутствие в нашем доме я буду воспринимать спокойнее, потому что он не будет напоминать мне о том, что случилось. А с другой, это было так нечестно, если он просто уедет, оставив этот грязный секрет здесь. Это ужасно неправильно. И ведь его даже совесть не мучает. То есть вообще не мучает, ни капли. Он сидит за столом и как ни в чем не бывало, рассказывает о своей грядущей жизни, будто вообще ни хрена не произошло, будто он не насиловал Мэгги, будто не он издевался над ней все эти годы, будто не из-за него она покончила с собой. А у меня внутри поднимается такая злость, что вилка в моих руках гнется.       — Кай, милый, ты в порядке? — мама кладет руку на мое плечо, заглядывает в мои глаза.       — Нет, я не в порядке! — я кричу даже сильнее, чем хотел.       — Кай, что-то случилось?       — Сегодня были похороны Мэгги Коулман, там собралась вся школа, — я перевожу гневный взгляд на Лейна, — почему тебя там не было?       — А зачем мне так быть? — Лейн пожимает плечами так, будто его это не касается.       — Там все были, даже те, кто ее не знал. Ты учился с ней в одном классе.       — И что дальше? Может мне еще к ней домой стоило сходить попить шерри?       — Лейн… — этот чертов ком снова встает в моей глотке, а мне хочется разрыдаться. Почему ему было настолько плевать? Она ведь ходила к ним несколько лет. Несколько гребаных лет они издевались над ней, неужели у него сейчас вообще не было никаких эмоций? — я не понимаю…       — Похоже, мой брат не в себе, пап, передай, томатную пасту, пожалуйста, — Лейн пытается съехать с темы, лишь бы не продолжать этот разговор. Но этот разговор не окончен. Нихрена не окончен.       — Я пойду к себе, — я вылезаю из-за стола, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. До чего мне ее жалко, твою мать. Никто не заслужил такой гребаной жизни.       — Кай, ты точно в порядке? — мама кричит мне вдогонку, но я ей уже не отвечаю.       — Похороны дело такое… дай ему время, — отец говорит это слишком спокойно, будто ему насрать. Впрочем, как и всегда. Я даже не реагирую.       А к вечеру я всё-таки решаюсь прояснить всё. Я должен сказать Лейну, что знаю обо всём. Эта чертова тайна просто мертвым грузом лежит на мне и давит с каждым днем всё сильнее. И ведь я никому о ней так и не сказал.       — Я могу войти? — я просовываю нос в комнату Лейна.       — Входи, — он сидит на подоконнике, ветер от открытого окна взъерошивает его светлые волосы, — что ты устроил за ужином?       — Я обо всём знаю, Лейн, — я стою в дверях и не двигаюсь. Боюсь, как он отреагирует, а потому оставляю себе путь для отхода в случае чего.       — О чем это ты?       — О Мэгги Коулман.       — Закрой дверь и подойди сюда, Кай.       Я запираю за собой дверь — мою единственную возможно на побег и подхожу ближе, а Лейн вглядывается в мое лицо, в его глазах я вижу страх.       — Что ты там говорил про Мэгги?       — Она прыгнула под поезд из-за того, что ты с ней сделал. Ты и братья Гловеры.       — И что я с ней сделал? — делает вид, будто не понимает, о чем я говорю.       — Лейн, я всё знаю. Всё. Про старый домик. Про то, что вы с ней делали. Про всё, — я говорю это, а мое сердце будто в глотке застряло. Выражение его лица начинает медленно меняться, он не отводит от меня взгляда, словно обдумывая, — я знаю, что вы с ней сделали в прошлую пятницу. В тот день она покончила с собой.       — Тебе Гловеры об этом сказали?       — Нет, — стыдно признаваться, что всё это время я сам тайком за ними следил. Ужасно стыдно, но я произношу это, опуская глаза, — я сам всё видел.       — Какого хрена?       — Когда-то давно, я хотел гулять с вами, а вы меня не брали, и так вышло, что… я, в общем, проследил за вами и… — я отворачиваюсь к окну, чувствую, как моё лицо краснеет, — мне было любопытно и я начал приходить туда снова и снова, а вы заходили всё дальше и дальше.       — Кай, — Лейн нервно выдыхает, отворачивается к окну, будто ища там какой-то ответ, а затем вновь поворачивается ко мне и кладет свою ладонь мне на плечо, — послушай, она была согласна на это с самого начала, понимаешь?       — Из-за вашего странного договора?       — Да, именно, нашего договора, вот смотри, — Лейн тянется в карман рубашки и достает оттуда старую, потертую бумажку, сложенную втрое, аккуратно разворачивает и протягивает мне, а я впервые вижу ее так близко. Я много раз слышал о ней, но видел впервые, — прочитай.       — Я слышал об этом.       — Она знала, что так будет, но всё равно поставила свою подпись, смотри, вот, видишь? — Лейн тычет пальцем в корявую, детскую закорючку, похожую на подпись, — она согласилась, она ходила туда добровольно. Мы ни к чему ее не принуждали.       — Она согласилась ходить к тебе, она согласилась делать это всё с тобой, а не с гребаными Гловерами. Вы использовали ее, все трое.       — Ты не понимаешь, Кай, — снова пытается указать на мой возраст, но для своего возраста я понимал вполне достаточно.       — Это ты не понимаешь, Лейн. Вы ее обманули и довели до самоубийства, а теперь делаете вид, будто ничего не произошло.       — Кай, ты сам видел, она ходила к нам сама, пойми же ты, наконец.       — Вы грозились показать всем видео, которое снимали с ее участием на телефон. Черт, и откуда у тебя вообще телефон?       — Серьезно? Ты удивляешься, что у меня был телефон?       — Меня удивляет, что ты поступил с ней так! Она ведь любила тебя. Она без ума от тебя была всю начальную и среднюю школу, а ты просто воспользовался ей сам и позволил пользоваться другим. Это отвратительно, Лейн!       — Твою мать, Кай… пожалуйста… — Лейн прикасается к моему лицу, его напуганный взгляд бегает из угла в угол, — у нас ведь были хорошие отношения, зачем ты всё портишь?       — Я порчу? Зачем ты это делал!? Зачем надо было так издеваться над ней!? Я не понимаю, зачем? Зачем надо было быть таким жестоким? Я тебя не узнаю!       — Кай, мы кучка глупых подростков, ты же знаешь, как это бывает, — Лейн обнимает меня крепко-крепко, а мне становится противно от его прикосновений.       — Не знаю, Лейн. Я бы никогда так не поступил.       — Кай? — его сердце колотится, как бешеное, а он шепчет мне на ухо: — ты ведь сохранишь это в секрете?       — Что?       — Пожалуйста, ты должен сохранить это в тайне, прошу тебя, Кай. Иначе это всё хреново кончится для нашей семьи, — он говорит так же, как и мой отец. Тоже взывает к моей совести через семью. Это было отвратительнее всего. О чем вы, ублюдки, думали, когда творили всё это дерьмо? Неужто о семье?       — В тайне?       — Да, в тайне. Ты ведь понимаешь, что если ты кому-то об этом расскажешь, то меня заберут? Не будет у тебя больше никакого брата, Кай.       Я смотрел тогда в его глаза и всё никак не мог решиться. Я, правда, боялся потерять его. Больше всего в жизни я всегда боялся потерять брата, ведь в семье он оставался для меня единственным, к кому я мог прийти, когда мне было паршиво.       Единственная моя опора. Которая уходила у меня из-под ног.       — Пожалуйста, Кай, — Лейн держит в своих руках моё лицо, а его взгляд кажется таким напуганным, таким умоляющим, будто лишь от меня зависела его судьба, зависела вся его жизнь, — не говори об этом никому.       — Хорошо, — я едва выдавливаю из себя согласие, не уверенный в том, что смогу унести этот секрет за собой.       Так родился мой девятый секрет, и он просуществовал меньше, чем все остальные. Всего семь дней. Всякий раз, когда я приходил в школу, все только и трепались, что о Мэгги Коулман и том, что с ней произошло. Полиция расспрашивала ее одноклассников и учителей, ее убитые горем родители почти каждый день покупали цветы в лавке недалеко от моего дома. Я смотрел им вслед, и мне хотелось рассказать обо всём. Имя Мэгги Коулман, казалось, было слышно отовсюду. Новостные газеты Грин-Бей пестрили заголовками: «Найденная ученица средней школы Грин-Бей оказалась изнасилованной» или «Ученица средних классов прыгнула под поезд» и прочее в этом духе. Эти заголовки мельтешили повсюду, а ее имя стало у всех на слуху.       После ее смерти я перестал нормально спать. Я всё думал над тем, что я один знаю правду, но сделать с ней ничего не могу. И почему это легло именно на мои плечи? Почему я вообще пошел в тот первый раз в этот чертов старый домик? Я злился на себя, на брата, на этих выродков Гловеров и чем дальше, тем сильнее. Они должны были ответить. Они издевались над ней столько лет. Я повторяю это, как эхо и мне снова становится ее до боли жалко. Мэгги не заслужила этого дерьма, не заслужила, чтобы с ней так поступали. Не заслужила, чтобы ее тайны так и остались закрытыми.       Всякий раз, когда я видел офицера полиции в стенах нашей школы, мне хотелось подойти и отпустить этот чертов секрет. Это было бы справедливо. И для родителей и для самой Мэгги. Я, честно, несколько раз я пытался его окликнуть и подойти, но когда я оказывался слишком близко к тому, чтобы всё рассказать, меня будто переклинивало.       Этот выбор был самым сложным тогда в моей жизни. И ведь в том возрасте у меня не должно было вообще быть такого выбора, я должен был бегать с Чарли на улице, ездить на природу, да играть в настолки, а не копить в себе чужие тайны. Я вспоминал своего отца, которому я пообещал, что буду молчать и мне от этого стало так обидно, просто до безумия. Я не должен тащить это дерьмо в одиночку. Не должен.       — Кай? Ты есть будешь? — мама щелкает меня по носу, а я поднимаю глаза и понимаю, что всё чаще улетаю в эти проклятые мысли, в чувство вины и жалость к самому себе, убитую Мэгги и обманутую отцом маму и мне становится противно.       — Нет, не буду, прости, мам… — я собираюсь вылезать из-за стола, но мама берет меня за руку и останавливает.       — Что с тобой происходит в последнее время, Кай?       — Всё нормально, — я киваю головой, а сам чувствую, что готов разрыдаться от бессилия.       — Тебя кто-то обидел? Снова прыщавый Барри? Я этому выродку зубы выбью, клянусь Богом.       — Мам, Барри здесь не причем.       — Эмми, оставь ты его в покое, — отец закатывает глаза и делает глоток белого вина.       — Тогда в чем дело? Милый, я же вижу, что-то не так, — мама ласково убирает прядь моих светлых волос за ухо и гладит меня по щеке, а мне становится ее так жалко. Она не заслужила кого-то вроде моего отца. Она заслуживает куда большего.       — Эмми, ты же видишь, что он не хочет говорить. Оставь его, — отец спокойно сидит за столом, будто ничего не произошло и наматывает спагетти на вилку. А я хочу говорить. Он представления не имеет о том, как сильно я хочу говорить, только эти гребаные обещания и тайны не дают мне это сделать.       — Я понимаю, что тебе насрать, Уолтер, но с нашим сыном что-то не так!       — Эмми… он ребенок… возраст такой, сама понимаешь.       Тогда меня пробрала такая злость на отца, что захотелось ему врезать. Впервые, наверное. Ему было плевать на всё. Вообще на всё. На мою мать, на Лейна, на меня.       Единственное, что его волновало, это как залезть под юбку к миссис Барнс, и это было отвратительно.       — Мама права, тебе насрать на всё.       — Что ты сейчас сказал? — отец откладывает бокал и всматривается в мое лицо таким взглядом, будто он ошарашен моим к нему отношением, но на самом деле наши отношения уже давно были дерьмовыми.       — Ты всерьез думаешь, что мне нечего сказать?       — Кай, давай успокоимся, а? — в его голове слышна агрессия с долей страха. Он боится, что я могу растрепать его тайны.       — Ты не знаешь, что творится у меня в жизни, не говори мне успокоиться! — пожалуй, тогда я впервые сорвался на родителей. Никогда еще я не позволял себе ничего подобного в адрес отца или матери, но сейчас я чувствовал, что эмоционально не вывожу то, что со мной происходит, — когда ты последний раз вообще со мной говорил?! И с чего ты взял, что мне нечего сказать!?       — Не повышай на меня свой голос, Кай, — он хватает меня за руку, пытаясь вытащить из-за стола, а я цепляюсь за перекладину и вырываюсь.       — Ты так и не извинился! Так и не извинился, что убил Жаклин! А почему? Да потому что тебе насрать на то, что мне было дорого! А почему мне не должно быть насрать!? Почему я должен покрывать тебя!?       — Кай, закрой свой рот, иначе клянусь Богом, я…       — Уолтер! Что происходит, твою мать!?       — Кай немного не в себе, видимо. Да, Кай? — отец цедит каждое слово сквозь зубы, словно с угрозой и до боли сжимает мое плечо.       Я поднимал голову, смотрел в его глаза полные внутренней ярости и мне от этого стало так тошно, что я просто не смог больше держать язык за зубами, как бы не пытался. В его глазах в тот момент не было ничего кроме чистой ненависти, и я решил ответить ему тем же.       — Расскажи ей, пап.       — О чем ты говоришь? — делает вид, будто не понимает, о чем я говорю, ублюдок.       — Ты знаешь, о чем. Расскажи ей, она имеет право знать.       — Кай? — мама смотрит на меня с какой-то тревогой, затем переводит взгляд на отца, — Уолтер? О чем рассказать?       — Кай не в себе, ты же видишь, — но отец по старой привычке продолжает делать вид, будто это я спятил, а не он. Меня это злит еще сильнее.       — Расскажи, что ты делал с миссис Барнс в вашей спальне? Или мне это тоже показалось? — не успеваю я это сказать, как мне прилетает хлесткий удар по лицу, в глазах на секунду темнеет, и я не сразу понимаю, что произошло, но боль вскоре накрывает меня с головой. Я прикасаюсь к своим губам, на них осело что-то липкое. На фоне слышны крики моей матери.       — О чем он говорит, Уолтер!?       — Этот ребенок спятил, мать его!       — Ты, ублюдок, я знала! Знала, что ты что-то скрываешь! — мама колотит его в грудь, а отец пытается ее оттолкнуть. Я сижу на полу с разбитыми губами и понимаю одно — нашей семье конец.       — Черт, я ведь догадывалась… я знала… всё знала, как ты мог, Уолтер!?       — Ты ему веришь, серьезно? — он тычет пальцем в мою сторону, а мама толкает его снова, кричит, что есть сил, а я затыкаю уши, лишь бы не слышать, как они ссорятся.       Они ругались весь вечер, а я так и не уснул до самого рассвета. К утру всё улеглось, а когда я вышел на завтрак, решение уже было принято:       — Мы подаем на развод, Кай, ты и Лейн остаетесь со мной, — мама нежно обнимает меня, а я смотрю в ее заплаканные, покрасневшие глаза и мне становится больно. Я ожидал, что так будет, когда она узнает правду. Мне больно, но я не удивлен. Я был готов к этому с того самого момента, когда только впервые увидел отца с миссис Барнс в Уиллоукрикском боулинг клубе. Всё было понятно уже тогда. Это был лишь вопрос времени.       Когда о разводе узнал Лейн, он никак не отреагировал. Вообще никак. И причина его не удивила, будто он всегда об этом знал. А когда я подошел к нему и спросил прямо, он сказал, неюля:       — Да, знал. Нашей матери дела до него не было, а он здоровый мужик, ему тоже нужно трахаться, что в этом такого?       — Ты его поддерживаешь?       — Посмотри на нашу мать, Кай, она давно не в себе. Удивительно, что отец вообще терпел так долго.       — Как ты можешь так говорить? — я смотрю на него и не могу взять в толк, он это серьезно, что ли? Да, у нашей матери были свои тараканы и достаточно сложный характер, но она искренне заботилась о нашем благополучии и всегда нас поддерживала, — она ведь…       — Постоянно всё нам запрещала? Из-за ее дурацких идей мы были в школе посмешищем. Этого тебе мало?       — Лейн, она любит нас…       — Хрень собачья, самое главное в ее жизни — это ее проклятые идеи. И будь я проклят, если после развода я останусь с ней.       — Ты такой же, как и отец, — я сказал это от обиды, а может, в глубине души и, правда, так считал.       Но после этого разговора я к Лейну больше не подходил, а эта злость к нему росла с каждым днем всё больше, из-за его слов о нашей матери, из-за того, что он поддерживал отца, которого я ненавидел всей душой, из-за того, что он сделал с Мэгги Коулман, в конце концов. После смерти Мэгги моя жизнь превратилась в дерьмо и, казалось, будто груз этой тайны так сильно давит на меня, что из меня скоро вылезут все эти секреты сами собой, будто по инерции.       А на следующий день полицейские пришли и ко мне в класс, офицер полиции вызвал меня прямо с урока для того, чтобы задать «пару вопросов», а я тогда подумал, что это конец. Я шел за ним по школьному коридору, словно на эшафот и каждый шаг отдавался в моей голове огромной виной. Если я не расскажу об этом сейчас — я так и буду таскать с собой эту грязную тайну всю свою жизнь.       — Как тебя зовут?       Офицер спрашивает осторожно, открывая свой маленький блокнотик, рядом с ним сидит моя классная руководительница миссис Морган. На ней черное платье, светлые волосы заплетены в высокую прическу. Она ласково смотрит в мое лицо и легко кивает головой, говоря, будто: «Можешь ничего не бояться, Кай». Но я не могу не бояться. Сейчас я разрушу еще одну жизнь, и это всегда страшно, как ни крути.       Я гляжу в угольно-черные глаза этого копа, продолжительно, будто изучая, мои руки трясутся, а потому я сжимаю их между коленями. Здесь словно не хватает воздуха. Он, какое-то время, ожидает от меня ответа, а затем снова повторяет свой вопрос:       — Тебя ведь зовут Кай?       Я открываю рот, и мне кажется, будто он слышит, как мое сердце грохочет в глотке от этого ужаса. Я должен сказать им правду. Ради Мэгги. Ради ее родителей. Ради справедливости. Ради того, чтобы не нести эту тайну в одиночку.       — Кай, милый, ты можешь говоришь, тебя здесь никто не обидит. Офицер задаст тебе несколько вопросов, и ты вернешься в класс, хорошо, солнышко?       — Миссис Морган права, пару вопросов, не больше, идет? — офицер улыбается мне дружелюбной улыбкой и протягивает свою руку, — меня зовут офицер Джозеф Гилмор.       Я чувствую, как слезятся мои глаза, как дрожит мой подбородок, как еще сильнее трясутся руки, хотя я с силой сдавливаю их коленями. Еще секунда и эта тайна раздавит меня в лепешку.       — Братья Гловер убили Мэгги Коулман.