До смерти

      «Кай»       Спустя почти два года Лейну огласили приговор по статьям сексуальная эксплуатация и доведение до самоубийства. В общей сложности, на троих они в совокупности получили чуть больше пятидесяти лет. Лейна судили, как несовершеннолетнего и дали двенадцать лет, два из которых он отбыл в следственном изоляторе, пока шло расследование. Срок был столь мягким лишь потому, что он ничего не отрицал. Братья Гловер получили по восемнадцать лет по той причине, что не шли на контакт со следствием. Кроме того, я не выступал на суде против брата. Я и так его потопил. Во время слушания он даже не смотрел в мою сторону, а я не мог отвести от него взгляда, думая, что вижу его в последний раз.       Когда ему огласили приговор, он закрыл глаза и расплакался, а я кусал свои губы и всё еще думал — это я сломал ему жизнь или он сделал это сам? Так или иначе, тот раз и, правда, был последним, когда мы с Лейном виделись. Мне всё еще его не хватает. Я часто вспоминаю наши вечерние посиделки, то, как раньше, еще в детстве, мы могли весь вечер проболтать о какой-нибудь фигне, а потом просто уснуть в одной постели.       На следующий год я сделаю миллион звонков в Ирму, учреждение, в которое его поместили, и он не ответит ни на один из них. И я пойму — я потерял его навсегда. Ради чего? Ради правды? А стоило ли это того? Я и сейчас думаю об этом. И всё чаще прихожу к тому, что не стоило. Это того абсолютно не стоило.       После развода здоровье мамы сильно пошатнулось. Она только и делала, что глотала таблетки пачками, не вылезала из церкви святого Розария и постоянно молилась. После развода и того, что произошло с Лейном, она ушла в свою веру с головой. Казалось, будто я видел ее все реже и реже, хотя мы и жили теперь лишь вдвоем, если не считать нашего пса Байрона. С отцом после развода я больше не общался, да и желания у меня такого никогда не возникало. Он так и остался в моей памяти форменным козлом, который не вызывал во мне ничего, кроме ненависти. Кажется, он переехал со своей новой пассией куда-то в район Ховард, что на западном побережье озера Мичиган. По крайней мере, в Белвью мы его больше не видели.       В доме стало пусто и находиться там становилось всё более невыносимо, а потому я почти не вылезал от Лэнгдонов. Когда мне было паршиво, я шел к ним, а паршиво мне теперь было почти всегда. Мистер Лэнгдон и Чарли остались моим единственным утешением. Моей единственной устойчивостью частью жизни.       — Ладно, я думаю, ты готов, чтобы попробовать, — мистер Лэнгдон смотрит на меня с улыбкой и что-то смешивает в своем баре.       — Попробовать что?       — «Май Тай».       — Что такое «Май Тай»? — я не понимаю, но почему-то улыбаюсь. Мистер Лэнгдон никогда не предлагал мне ничего плохого.       Он вливает в длинный стакан какой-то сироп, добавляет дольку ананаса и кладет трубочку, протягивает мне с улыбкой, а я прикасаюсь пальцами к холодному стеклу.       — Попробуй.       — Что это?       — То, что пьют взрослые.       — Да ладно? Серьезно? — я прикасаюсь к ней губами и втягиваю. Сладкий привкус сиропа оседает на моем языке. Терпкий, горький привкус остается после.       Тогда я еще не знал, как всё это называется. Мистер Лэнгдон сказал, что это смесь ямайского рома и миндального сиропа с добавлением еще некоторых ингредиентов. А мне настолько понравилось, что я выдул всё буквально за один присест.       — Их так быстро не пьют, Кай. Это коктейль, его нужно тянуть медленно, смакуя вкус, понимаешь?       — Он чертовски вкусный, — я облизываю свои губы, — сделаете мне еще?       — Кай, нельзя пить слишком много за раз, иначе у тебя голова разболится.       — Ну, пожалуйста, мистер Лэнгдон.       — Ладно, только для тебя, — мистер Лэнгдон смешивает следующий коктейль, а я начинаю чувствовать, как по моему телу разливается эта легкость.       Тогда я впервые ощутил нечто подобное. Будто меня засасывает в мягкое, теплое масло и всё кажется таким невесомым. Я вытягивал перед собой руки, смотрел на них, и всё вокруг казалось таким нереальным. В голове будто стало внезапно так легко. И мысли, их больше не было. Никаких проклятых мыслей. В моей голове не было ничего кроме легкости. Меня тогда заворожило это чувство.       — Держи, — мистер Лэнгдон протягивает мне следующую порцию, и я вновь прикасаюсь губами к трубочке, — почему мне стало так легко?       — Это алкоголь, Кай. После него всё становится проще. Обычно.       — Я хочу пить его всегда.       — Нет, Кай, лучше не стоит. Правда, поверь мне, — мистер Лэнгдон нежно улыбается мне и прикасается ладонью к моей щеке, слегка поглаживает ее, а я гляжу в его блестящие серые глаза, и весь мир будто плывет.       — Что со мной такое?       — Это опьянение, — он прикасается пальцем к моим губам и нежно их растирает, а мое лицо кажется мне ватным, — ты такой милый, когда пьяный.       — Так будет всегда?       — Боюсь, что нет, через пару часов ты будешь в норме, Кай.       — Я не хочу, чтобы это кончалось.       Да, ты правильно понимаешь, моя страсть к коктейлям началась именно с того самого дня. Если бы мне необходимо было описать себя двумя словами, пожалуй, я бы выбрал следующие — коктейльный алкоголик.       — И да, Кай, ты лучше про это никому не говори, хорошо? Всё-таки ты довольно мал для таких вещей.       — Я сохраню это в тайне, мистер Лэнгдон.       Тогда родился мой десятый секрет, и он стал самым приятным из всех.        В общем, с того дня я еще чаще начал таскаться к Лэнгдонам, а отец Чарли угощал меня всё новыми и новыми коктейлями, названия которых я даже запоминал с трудом, но в последствии проблем с этим у меня не возникало. Часто я прогуливал школу, чтобы пойти к мистеру Лэнгдону. А когда приходил, он делал мне очередной коктейль, а потом мы валялись и смотрели кино. Я обожал это время больше всего, если честно. Тогда не нужно было думать ни о чем.       А когда приходил Чарли, мы шли в спальню и снимали наши фильмы. Я раздевался уже без какого-либо стеснения, прикасался к Чарли, как того хотел мистер Лэнгдон и не чувствовал себя так, будто я делаю что-то запретное.       — Прикоснись к его губам, Кай.       Чарли значительно подрос с того момента, когда мы были совсем детьми и теперь мне приходилось задирать голову чуть вверх, чтобы дотянуться до его губ. Мистер Лэнгдон в это время гладил меня по спине и постоянно говорил всякие приятные вещи, вроде:       — Ты такой красивый, Кай, ты себе не представляешь.       — Вы говорите мне это чаще, чем кто-либо другой, мистер Лэнгдон.       — Потому что это так и есть, — мистер Лэнгдон обходит меня вокруг, а затем говорит: — прикоснись губами к его животу, Кай.       Я встаю на колени и прикасаюсь губами к его горячей коже, тело Чарли дрожит от моих прикосновений, а мне это даже нравится. Нравится вызывать у него такие ощущения. Сказать по правде, влюбленность это не то, что я тогда испытывал к Чарли или к хоть кому-нибудь другому. Влюбленность я почувствовал лишь единожды — к засранке Элен Митчел, которая сделала из меня посмешище перед всем классом, но это чувство быстро во мне умерло. Всё чаще я задавался вопросом, а смогу ли я вообще доверять людям, они ведь так и норовят раскрыть другим твои тайны — уж я-то знаю это по своему опыту.       Еще через год маму забрали в больницу, для меня это стало ударом. Она пережила два инсульта после развода и после того, как Лейна отправили в Ирму. Эти перемены для нее стали слишком колоссальными, а потому она всё чаще начала жаловаться на сердце, пока в один из дней просто не упала в обморок.       Я тогда толком не знал, что делать, ведь я даже не мог набрать скорую помощь, потому что в нашем чертовом доме телефона не было. Я бегал, как умалишенный, стучал в двери к соседям и кричал, что моя мать умирает. Я, правда, так думал. Меня тогда колотило от страха, и этот страх я запомнил надолго. Оказалось, что у нее случился инсульт. Ее выписали через неделю и прописали тонну препаратов, на которые уходили почти все наши деньги.       — Кай, — мама ласково гладит меня по щеке, а я смотрю на трубку у нее в носу, и мне хочется рыдать, — мы должны поговорить.       — О чем, мам?       Вчера у нее случился еще один инсульт. Вечером ее увезли в больницу, а я просидел с ней всю ночь. Мама сильно похудела, а ее кожа казалась еще бледнее, чем вчера. Мне так паршиво видеть ее такой, просто описать тебе не могу. За всё время, что я проводил у нее в больнице, отец так и не приехал ни разу, а ведь, по сути, из-за него всё это началось. Из-за его проклятых измен. Она постоянно подозревала его и нервничала из-за этого.       — Врачи сказали, что еще один инсульт я не переживу…       — Не говори так, умоляю, — я беру ее за руку и заглядываю в ее небесные голубые глаза, — ты мне нужна, мам.       — Кай, послушай меня, — она нежно мнет мои пальцы в своих сухих руках и смотрит на меня с какой-то мольбой, — когда я… когда меня не станет, ты должен будешь вернуться к отцу. Там тебе будет лучше.       — К этому ублюдку? Ни за что на свете! Это он довел тебя до этого!       — Кай, пожалуйста, не спорь со мной. Каким бы козлом он ни был, он твой отец и ты должен с ним быть, когда… — слова «меня не станет» у мамы будто застревают в глотке, и она отворачивается в сторону. Я вижу, как сильно она пытается не разрыдаться, чтобы не расстраивать меня.       — Он даже не пришел сюда ни разу. Ему нет дела ни до тебя, ни до меня. Зачем к нему навязываться?       — Ты не должен попасть в приют, Кай, это паршивое место, уж я-то знаю. Пообещай мне, что свяжешься с ним.       — Мам…       — Пожалуйста, Кай, я не прошу большего, — ее глаза глядят на меня умоляюще, — тогда я буду спокойна.       — Хорошо, я обещаю тебе, что позвоню ему.       — Я люблю тебя, милый, — она улыбается мне печальной улыбкой и обнимает так крепко, как может, а я не могу сдержать слез. Неужели это конец?       — Я люблю тебя, мам.       Я пришел к ней еще три раза, прежде, чем она умерла. В одну из ночей она просто не проснулась, а я всё никак не мог поверить своим ушам, когда док сказал об этом. В глубине души я знал, что ей осталось немного, но всё равно эта проклятая боль будто накрыла меня огромной волной. Тогда я понял, что остался один. Я потерял свою семью.       — У тебя есть родственники? Мы можем им позвонить? — док спрашивает раз за разом, а я даже не понимаю, что происходит. Голова, казалось, сейчас лопнет от этих эмоций, — ты можешь кому-нибудь позвонить?       — Я… я не знаю… — я в такой ступор улетел, что едва соображал, что происходит, вокруг всё плыло и казалось, будто это земля уходит у меня из-под ног.       — У тебя есть отец? Близкие? Кто-то, с кем можно связаться?       — Отец… — я цепляюсь за знакомое слово, а док ведет меня в свой кабинет.       Мамы больше нет. Этого быть не может. Как это, просто нет? Я сижу в его кабинете и таращусь в пол, пытаясь это осознать, но не понимаю, как это возможно. Как ее может совсем не быть? Это какое-то безумие. Она всю жизнь со мной была, а теперь нет? Как это возможно?       — Ты знаешь его номер? — он протягивает мне телефонную трубку, а я протягиваю ему бумажку с его номером, которую мама оставляла еще три посещения назад. Я слышу звук клавиш, длинные гудки. Я беру у него телефонную трубку, и каждый гудок отдается болью в моей голове.       — Я Вас слушаю?       — Пап?       — Кай? — его голос кажется удивленным, — у тебя что-то случилось?       — Мама… мама умерла… — я отдаю трубку и начинаю задыхаться от горечи в горле, как же мне больно, твою мать.       Я слышу, как на фоне доктор говорит с моим отцом, говорит, куда подъехать, какие документы взять и прочую хрень в этом духе, а я сижу у него в кресле и рыдаю так, что моя глотка горит.       Еще через час отец приехал в больницу. Док дал мне какие-то таблетки, сказал, что они помогут мне успокоиться, и теперь я сидел, таращился в окно, а весь остальной мир будто жил своей жизнью. Для меня всё остановилось, мои эмоции, время, сама жизнь. Я даже не понял, когда приехал отец. Как подошел ко мне и как начал крепко обнимать. Я понял, что это он, потому что почувствовал знакомый запах его одеколона и легкий запах сигарет, которые он постоянно курил. Он держал в своих руках мое лицо, вглядывался в мои глаза, а я словно провалился глубоко в себя.       — Кай? Ты… слышишь… едем… Кай? — он говорит, но я слышу лишь отрывистые фразы, никак не связанные между собой. Я мотаю головой, пытаясь сказать, что не понимаю его, а он продолжает говорить: — жаль… Ховард… Кай… уехать… Боже, прости.       — Я хочу умереть.       — Пожалуйста, Кай, не говори так, — отец прижимает меня к себе, и я чувствую, будто его сердце стучит в моей груди. Это так странно.       Я кладу голову ему на плечо, а он подхватывает меня на руки, словно маленького и несет к своей машине. Я понял, что к машине, потому что следующее, что я увижу, будет длинная ночная трасса с огнями у дороги.       Через три дня состоялись похороны. Народу была тьма. Собрались наши соседи, девчонки из прихода, ее подружки с собраний, мы с отцом и Лэнгдоны. Единственный, кого здесь не хватало, был Лейн. Он имел право попрощаться с ней, но так и не смог этого сделать. Мне так паршиво стало от этого, что я снова разрыдался. Мое эмоциональное состояние вообще оставляло желать лучшего, если говорить начистоту. Я только и делал, что рыдал и спал и практически ничего не ел. Первый месяц был адом. Второй был проще. Еще спустя некоторое время моя гребаная жизнь вернулась в прежнюю колею.       Я переехал к отцу в Ховард, что на западном побережье Грин-Бей, теперь он был моим официальным опекуном. Всё, как и прежде, за исключением того, что мы с ним остались одни. Я думал, что он всё еще живет с той дамочкой, но, как оказалось, она давно его бросила и укатила в Милуоки. Жалеть я его не стал. А он, похоже, жалостью к себе не брезговал. Он и раньше пил немало, но сейчас стал пить в разы больше, а когда он переходил свою питьевую границу, он становился другим человеком, неприятным человеком. Например, из его любимого было расколотить чью-нибудь пивную лавку или подраться с кем-нибудь в баре. На той неделе пострадала лавка миссис Браун. Когда он был пьян, он превращался в того еще дерьмового типа, уж поверь мне.       Но минусом во всём этом было то, что я смотрел на него и постепенно считал, что пить, как свинья это, в принципе, нормально, а потому старался от него не отставать. Всё чаще мои вечера с Лэнгдонами наполнялись алкоголем и с какой-то стороны, меня это радовало, ведь тогда не приходилось думать ни о чем другом. А с другой стороны тревожили, потому что больше всего на свете я не хотел однажды превратиться в своего отца.       А еще в моей голове плотно сидело то старое обещание, данное мне мистером Лэнгдоном. Он тогда сказал, что когда пройдет четыре года, он покажет мне, что такое взрослая жизнь и вообще. Поэтому свой шестнадцатый день рождения я ждал с огромной долей страха, будто в этот день должно произойти что-то, что изменит мою жизнь навсегда, а любые изменения меня чертовски пугали, потому что за последнее время их было как-то уж слишком много. Я думаю над тем, что меня ждет, и мысленно вычеркиваю дни.       В конце концов, в моем воображаемом календаре их остается лишь тринадцать.