До смерти

      «Кай»       Я окидываю взглядом письмо, которое писал сегодня отцу всю ночь, пока Эйдан заполняет полный бак бензина. Его сигарета тлеет в моих руках, а когда я поднимаю на Эйдана взгляд, он рассеянно машет мне рукой и улыбается своей широкой улыбкой с ямочками. До чего эти ямочки стали мне родными за каких-то пару недель. Это из-за того, что я умираю, время так странно идет или просто потому, что я встретил кого-то действительно внутри похожего на себя самого? Черт, я, в самом деле, сумасшедший, если сейчас сяду в машину и укачу с ним в Калифорнию. Это просто безумие.       Я перечитываю написанное ночью письмо снова, будто мысленно прощаясь с отцом. Мы больше никогда не увидимся и ЭТО действительно то, что я хочу тебе сказать? Всё это?       «Дорогой отец (зачеркнуто). Отец! (зачеркнуто). Привет, пап! (зачеркнуто). Да к чему эти чертовы приветствия, мы никогда с тобой не были близки, поэтому я не стану пускать пыль в глаза и лезть из кожи вон, чтобы показаться вежливым. К черту! Всем было ясно, что я был для тебя той еще занозой в заднице, поэтому вряд ли ты сильно огорчишься от того, что я тебе скажу.       Ладно, ближе к делу. Не хочу разводить все эти сопли и слюни, потому что мне и самому от этого тошно. Ты ведь помнишь доктора Гроссман? Тот, который лечил когда-то мою маму, когда она лежала с инсультом в клинике святого Иеремии? Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что я умираю. Что у меня гребаная опухоль в мозгу и что до своего восемнадцатилетия я уже не доживу. Представить себе не можешь, как бы я хотел, чтобы это было шуткой, но это не она. Я не шучу. Но почему-то в душе думаю, что тебе всё равно на это насрать. Тебе никогда не было до меня дела, так ведь? Я всерьез считаю, что ты намеренно попадал во все эти гнусные передряги, чтобы проводить со мной и дальше как можно меньше времени. Что ж, теперь тебе больше не придется искать себе оправдания и причины своего отсутствия. Когда тебя освободят, меня уже не будет.       Скажу откровенно, без прикрас, но ты был дерьмовым отцом, худшим из всех, которых мне только довелось иметь. Можешь ненавидеть меня, сколько влезет, но я по-прежнему считаю, что если бы не ты со своими проклятыми изменами, то маме бы не пришлось так тяжело переживать развод и, в конце концов, она была бы жива, и сейчас всё было бы иначе. А если бы ты чаще проводил время с семьей и занимался нашим с Лейном воспитанием, то он не вырос бы таким жестоким, больным ублюдком и не загремел бы в тюрягу для малолеток за доведение Мэгги Коулман до самоубийства, а я бы не вырос долбанной жертвой, которая бесконечно хранила чужие тайны. Я всерьез считаю, что ты виноват во всём, что случилось с нашей семьей. Во всём. Ты всё просрал.       В полиции сказали, что после твоего суда меня ждет приют, но хрена с два я туда поеду. Я не собираюсь доживать остатки своей жизни в долбанном приюте. Я уезжаю в Калифорнию. Я хочу увидеть океан. Хочу увидеть жизнь. Хочу покинуть этот проклятый город, потому что он не принес мне ничего, кроме ненависти. Я хочу уйти на своих условиях. Я больше не держу тебя, можешь и дальше громить алкогольные лавки, напрашиваться на неприятности, избегать всего того, что связано с твоей семьей и всякую такую хрень в этом духе. Я тебя отпускаю. Так что сделай и мне одолжение, отпусти и ты меня. Мы больше не семья и никогда ею не были.       P.S. Твою тачку я забрал. Ищи ее в Калифорнии.       P.P.S. И деньги тоже. Но в тюрьме они тебе не понадобятся.       Прощай».       Я сворачиваю его вдвое и кладу в конверт, облизываю языком края и запечатываю. На обороте пишу: «Худшему в мире отцу», а затем кладу в рюкзак. Встаю с бордюра, задница затекла так, что ноги онемели. Я отряхиваюсь и медленно ковыляю до машины ватными ступнями. Сажусь за руль, затягиваюсь, выпускаю в небо сигаретные кольца дыма и лишь мечтаю поскорее отсюда убраться. Даже не верится, что мы в самом деле это сделаем. Неужели я сейчас покину этот чертов город навсегда?       — Надо заехать в участок. Хочу передать отцу кое-что.       — Почему письмо? Думаешь, что больше не увидишь его?       О да, Эйдан, я в этом уверен. Я так и не сказал самому Эйдану о том, что мне остались считанные месяцы и чем больше времени мы проводим вместе, тем сказать это становится лишь сложнее. Когда я думаю об этом, мне буквально хочется рыдать.       Однажды ведь мне придется сказать ему правду. Я перевожу взгляд на его светлое лицо, заглядываю в его мятные глаза, а мне хочется плакать. Я не хочу причинять ему такую боль. Разве он это заслужил? О, Господи.       — Чего ты уставился, как баран? Мы поедем или как? — Эйдан машет рукой перед моими глазами, а я пытаюсь проглотить этот жгучий ком.       — Сам ты баран, — я швыряю окурок в окно и завожу чертов старый папашин додж восемьдесят шестого года, с которым он проводил больше времени, чем со своей семьей.       — У тебя права вообще есть? Скажи, что ты не убьешь нас по дороге?       — Есть у меня гребаные права, и удостоверение личности у меня гребаное есть. Хватит считать меня малолеткой, Господи, это просто гнусно, Эйдан! — от таких вещей я обычно завожусь с полуоборота, — почему все вокруг считают меня долбанным ребенком?! Мне уже семнадцать! Семнадцать блядских лет! Сколько можно!?       — Может, это потому, что ты ростом не вышел, а? — он нагло подсмеивается, так, что мне хочется ему врезать.       — Аааа! Черт, замолчи, Эйдан! Я тебя ненавижу! Господи, знал бы ты, как я тебя ненавижу!       После того, как мы приехали в полицейский департамент, и я отдал письмо тому инспектору, что занимался делом отца, я пожалел. Черт, это скверно признавать, но когда мы вышли оттуда, я разрыдался на лестнице как какой-то кретин, потому что пожалел о том, что написал ему в письме столько гадостей. Это ведь было моё последнее письмо. Последние мои слова. Последнее, что он вообще от меня получит. Почему я написал именно это? Почему нельзя было вспомнить что-то светлое и доброе? Почему мне обязательно нужно было брызгать дерьмом, как и обычно?       — Ты чего, Кай? — Эйдан подходит как-то слишком близко и снова прикасается к моему лицу как-то внезапно, так, что я снова вздрагиваю. Я смотрю на него слезящимися глазами, а он растирает пальцами слезы по моим щекам, — в чем дело?       — Зачем я написал ему все эти гнусные вещи? — я поднимаю на него глаза, а мне становится себя так жалко, что от этого начинает подташнивать. Почему я такой придурок?       — Хочешь написать еще одно письмо?       — Нет, давай просто уберемся отсюда.       Я ковыляю до машины, а мне снова хочется накидаться. Но если я сейчас накидаюсь, то я не смогу вести машину и мы опять хрен куда уедем. Поэтому собираю остатки своей потрепанной воли в кулак и иду вперед.       Мельком вижу отца покойного Нила Симонса. Он разговаривает с кем-то из департамента. Я прохожу мимо и слышу отдельные короткие фразы:       — Это было убийство. Его машина была исправна… Невольно замедляю шаг и прислушиваюсь краем уха.       — Поджог был сделан намеренно. Они нашли следы отпечатков на фрагментах стекол.       Ни хрена себе. Выходит, его и вправду убили. Эйдан резко хватает меня за руку и тащит к машине. Я плетусь за ним следом, буквально сбиваясь с ног.       — Ты чего, спятил? Куда тебя несет, Эйдан?       — Давай возьмем банановых вафель на дорожку, ты же их любишь, так? — он крепче сжимает мое запястье и не замедляет шаг.       — Ты ведешь себя странно, говнюк.       В общем говоря, на дорожку мы взяли всё, что я любил и всё, что я хотел, чтобы полюбил Эйдан — банановые вафли, клубничный фанел-кейк, пару пачек картофельных чипсов фрито лей и мои любимые куриные джерки. Залить всё это двумя банками содовой и рецепт счастья готов.       А когда мы уже были готовы ехать навстречу новой жизни, я вдруг залип. Просто вцепился в руль, таращился перед собой и не мог сдвинуться с места. У меня осталось еще одно незаконченное дело. Очень важное дело. Я не могу его просто оставить в Грин-Бей нерешенным. Ведь так?       — Ты чего, замерз, Кай?       — Мы не можем сейчас уехать.       — Разве? — он праздно пожимает плечами, — думаешь, мы еще не всем надрали задницу в этом чертовом городке?       Перед глазами встает лицо Лэнгдона и чем больше я кручу его в своей голове, тем больше мне хочется, чтобы всё всплыло наружу. Я хочу, чтобы этот сучий гад страдал. Я хочу разрушить его жизнь. Хочу этого, как никогда. Хочу, потому что всё чаще я чувствую себя еще более сломанным, чем раньше, из-за него. Это он со мной сделал. Значит, он и должен за это ответить, ведь так?       Я завожу мотор, и мы направляемся в Белвью. Туда, где я провел всё своё болезненное детство. Туда, откуда бежал в ужасе. Туда, где меня сломали. Я еду по знакомым улицам и вспоминаю то, как мистер Лэнгдон возил меня по этим дорогам на своей черной импале до дома, а моя мать, будучи еще живой, кричала на него, когда мы возвращались слишком поздно. Я вспоминаю то, как он прикасался ко мне и мне становится тошно. Это ублюдок должен поплатиться за это. Я ведь до сих пор не могу выкинуть это дерьмо из головы. Я до сих пор об этом никому не сказал. До сих пор я таскаю этот грязный одиннадцатый секрет за собой. И чем больше я несу его, тем больше понимаю — я не хочу прожить свой короткий остаток жизни с этой гребаной тайной за спиной. Только не с этой тайной.        — Ты скажешь мне, куда мы едем или это сюрприз? Скажу тебе честно, сюрпризы я на дух не переношу.       — К Лэнгдону, — я говорю его имя и чувствую горечь на языке.       — К тому самому? Серьезно? Ты подумал над моим предложением? — он радостно улыбается, мятные глаза полыхают каким-то ненормальным огнем.       — Нет, ты останешься в машине и не станешь вмешиваться во всё это дерьмо. Я же скажу ему то, что хотел и мы уедем. На этом всё.       Хочу посмотреть на лицо этого ублюдка, когда он поймет, что его жизни конец. Когда поймет, что всему конец. Хочу посмотреть, что он скажет, когда осознает, что я больше не стану молчать.       — Звучит предельно скучно, — Эйдан закатывает глаза и недовольно цокает, — что, даже морду ему не набьем?       — Нет.       — Что он с тобой сделал? Он же что-то сделал, так?       Когда он спрашивает про это, у меня дыхание перехватывает, а внутри всё словно начинает гореть от удушья. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на дороге. А Эйдан всё спрашивает, раз за разом, одно и то же и эти чертовы воспоминания вспышками возвращаются ко мне вновь с каждым его проклятым вопросом.       — Что этот ублюдок с тобой сделал, Кай?       — Прекрати…       — Что он сделал, Кай?       — Прекрати спрашивать, твою мать!       — Из-за этого ты так реагируешь на прикосновения?       — Ты заткнешься к чертям или нет, Эйдан!? Что именно во фразе «Прекрати меня спрашивать об этом дерьме» тебе не понятно!? — я кричу, а мой звонкий крик разносится по всей тачке, но его он нисколько не смущает, он продолжает задавать эти чертовы вопросы вновь.       — Скажи мне и он пожалеет. Ты ведь этого хочешь?       — Ты тупой или глухой, Эйдан? Я сказал, прекрати! Иначе дальше ты пойдешь пешком, сукин ты сын!       — Ладно, пусть так, — он снова недовольно цокает, отворачивается чуть в сторону и начинает болтать сам с собой, точнее со своим голосом, судя по всему, — заткнись, я сам знаю, что будет лучше.       Оставшуюся часть дороги мы едем молча. Точнее, я еду молча, а он не перестает разговаривать со своим внутренним «Я», Господи, дай мне сил к этому привыкнуть. Это выглядит просто жутко. В такие моменты он меня и в самом деле пугает до усрачки.       — Нам тоже ни одна сучара тогда не помогла, и где мы оказались в итоге? — он говорит вполголоса, а я поглядываю на него искоса, но никак не реагирую. — Я больше не намерен тебя слушать, закрой уже свою пасть! — эту фразу он говорит громче, чем хотел, а затем неловко смотрит на меня и вновь отворачивается к окну.       — Я надеюсь, это было адресовано не мне?       — Не тебе, но вполне могло, засранец.       — Дуешься, что я не даю тебе кого-нибудь покалечить? Ууу…       — Я всего лишь не понимаю твоего этого смиренного всепрощения. Если будешь всем всё спускать с рук, то в итоге они тобой же и воспользуются, придурок. Знаешь, что я понял в этой гребаной жизни? Быть добрым к тем, кто причиняет тебе боль — значит быть жестоким по отношению к самому себе. Тебе оно надо?       — Я даже спорить с этим не стану, ты прав, — я киваю, оно и правда было так, наши с ним жизни хоть и были похожими, но наше отношение к ним было разным, — знаешь, Эйдан, я восхищаюсь твоим огнем, тем, как ты напролом идешь и разрушаешь всё, что тебе не нравится. Но я так не умею. Я не такой, понял? Я, как говорит твой голос, иду по пути мира.       — Путь сраного терпилы, — он фыркает и закуривает, — можешь не продолжать.       Я торможу у дома Лэнгдона и моё сердце снова уходит в пятки. Мне страшно. Я и не думал, что мне будет так страшно оказаться здесь снова. Внутри горит свет, значит он дома. Сколько сотен раз я переступал этот порог, и не счесть. А сейчас меня пробрал такой страх, что я боялся просто выйти из машины и позвонить в дверь. Но я должен. Должен распрощаться с ним и с его чертовой тайной. Я не понесу ее за собой. Только не в этот раз.       — Я могу сходить с тобой, Кай.       — Нет, жди меня здесь. Не хочу, чтобы ты вдруг набросился на него и свернул ему шею или еще что-нибудь в твоём духе. Я тебя знаю, Эйдан.       — Скучища какая, Боже… — он снова закатывает глаза и затягивается, а я иду на ватных ногах к дому, порог которого, думал, что больше никогда не переступлю.       Иду по подъездной дорожке ко входу, топчусь на его крыльце и пытаюсь найти в себе силы нажать на долбаный дверной звонок. Мои руки трясутся, в горло сохнет. Я сглатываю эту горечь и давлю на кнопку. Звон разносится по всему дому, а я слышу приближающиеся к двери шаги, и моё сердце гулко ухает. Позвякивание ключей, скрип медной ручки, знакомый запах нафталина, табака и мокрой шерсти, а затем его лицо. Казалось, будто постаревшее за это время. Светлые, почти пшеничные волосы убраны назад, знакомые серые глаза смотрят на меня через прозрачные стекла очков таким взглядом, будто он увидел давно ушедшего друга. А я, кажется, забыл, как дышать, когда взглянул в его лицо.       — Кай? Это, правда, ты?       Я открываю рот, но и звука не могу издать. Меня будто огрели по голове. Я таращусь на него, пытаясь вспомнить то, что я хотел ему сказать, но в моей голове будто резко стало пусто. А потому я лишь смотрю в его лицо, на его знакомую улыбку, на то, каким взглядом он смотрит на меня, а внутри у меня начинает подниматься прежний ужас, будто я оказался нос к носу перед самым главным страхом своего детства. И ведь всё это случилось не так давно.       — Зайдешь в дом?       — Я… я пришел… я… — чертов ступор, будто парализует меня, я открываю рот, а мои ноги, кажется, будто утопают в чем-то вязком и тягучем. Ощущение, будто я сейчас с головой уйду под дверной коврик и навсегда останусь здесь погребенным.       — Кай, проходи, — он прикасается к моему запястью и тянет на себя, а я невольно делаю шаг вперед и оказываюсь в его доме. В гребаной ловушке. Тело стало таким легким и ватным, что кажется, будто его сейчас куда-нибудь унесет порывом ветра, — черт, я рад тебя видеть.       Дверь за моей спиной захлопывается, я оглядываюсь назад, медленно поворачиваю голову, снова гляжу на него и не понимаю, почему я снова оказался здесь? Зачем я пришел? Его руки тянутся ко мне, а я делаю шаг назад и упираюсь в закрытую дверь.       — Не смей меня трогать! — я кричу и крик этот кажется каким-то чужим, — не подходи. Я не за этим сюда пришел!       — Да? Зачем же тогда? — Лэнгдон не отходит от меня дальше, чем на десять фунтов, поэтому даже отсюда я чувствую его знакомый табачно-кофейный запах.       — Мне надоело, — говорю уверенно.       — О чем это ты? — а он смотрит на меня настороженно.       — Об одиннадцатом секрете.       — Одиннадцатом секрете? Что ты имеешь в виду, Кай?       — О нашей гребаной тайне! О том, что ты делал со мной, о том, как ты имел меня всё лето, о нашем детстве, о съемках, обо всём этом. Мне надоело молчать. Я больше не стану, мать твою! — я кричу ему, а у меня лицо горит от всего этого дерьма, от эмоций, от нахлынувших воспоминаний, руки трясутся, как проклятые, а его выражение лица приобретает просто бесценный вид.       — Кай, слушай… ты ведь обещал…       — Я поступил не правильно. Я был глуп, напуган и наивен. Еще тогда я должен был прекратить, а вместо этого дал сраное обещание. Ты ведь до сих пор всё это делаешь? — я понимаю это, потому что замечаю краем глаза детскую толстовку, висящую на крючке в прихожей. Вспоминаю то, каким ребенком я был сам и меня начинает тошнить.       — Кай, у Чарли никого нет, кроме меня, послушай… — пытается прикрываться Чарли, сукин сын. Что может быть более гнусным?       — Ты не думал об этом, когда трахал его всё то время? Не думал о том, как ему с этим? Как он себя чувствует всякий раз после? Тебе хотя бы раз в голову приходило, как ему с ним потом жить? Ты сломал его так же, как и меня, — слезы текут по моему лицу, а я снова начинаю задыхаться от этого былого ужаса, который медленно накрывает меня с головой.       — Тебе стоит присесть, Кай, — он делает два шага вперед и прикасается к моим плечам, хочет увести меня в зал.       — Руки! Убери от меня свои руки! Черт, не трогай меня! — я с силой отталкиваю его от себя и вновь пячусь назад, а он подходит еще медленнее и повторяет раз за разом, чтобы я успокоился.       — Давай ты успокоишься, и мы поговорим, как взрослые, идет?       — Нет. Хрен тебе. Теперь я буду ставить условия, ясно? Я сейчас выйду отсюда, позвоню копам и расскажу им всё. Абсолютно всё. А у тебя останется минут пятнадцать, чтобы свыкнуться с мыслью, что теперь твоя очередь страдать!       — Кай, не делай глупостей, ты должен успокоиться, наверняка, ты погорячился, так? — включает добренького папашу. Признаю, он всегда умел им быть. Окидывает меня беглым взглядом, мельком оценивает моё состояние и делает короткий вывод: — у тебя что-то случилось, так? Я могу помочь?       А я вспоминаю о том, что сказал мне доктор Гроссман, о том, как мало мне осталось и от бессилия скатываюсь по двери на пол. Я поджимаю под себя ноги, а эти чертовы слезы снова льются сами собой. Я растираю их ладонями, а этот проклятый ком встает поперек глотки так, что я снова задыхаюсь от боли.       — Что у тебя случилось, Кай?       — Я умираю, Джин, — я гляжу в его глаза с безнадёгой, а его взгляд становится испуганным. Кажется, я впервые в жизни назвал его по имени.       — В каком смысле? Что всё это значит?       — Опухоль. Прямо здесь, — я тычу указательным пальцем себе в висок, — мне осталось меньше года. И я не хочу забирать эту тайну с собой.       — Господи, Кай, мне так жаль, — он хватает меня в охапку и крепко прижимает к себе, обнимает меня горячими руками, а я вновь начинаю от ужаса кричать.       — Хватит! Отпусти! Джин, умоляю, отпусти меня! Не смей этого делать! — я кричу так, что в горле дерет, так, что мои пальцы впиваются в его спину, кричу до удушья, кричу так, что сам больше не узнаю свой голос, — не смей! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТРОГАТЬ, СУКИН ТЫ СЫН!       — Успокойся, Кай, — он шепчет мне на ухо, пока я криком раздираю свою глотку, а потом добавляет эту фразу: — я не сделаю тебе больно.       И меня уносит.       Я слышу только свой крик, беспомощный и перепуганный. Затем грохот. Яркий свет. Удар. Я затыкаю уши. В них всё еще гремит. Кровь так гулко стучит под кожей, что кажется, будто она сейчас вскипит. Я с силой зажмуриваюсь и еще сильнее затыкаю свои уши. Прячу голову между коленей и не могу перестать кричать. Я слышу голоса. Голос Лэнгдона и чей-то до боли знакомый голос. Чей это голос? Чей-то чужой или мой собственный?       — Больше ты не подойдешь к нему, мать твою!       — Ты еще кто?       — Иди сюда…       Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами всплывают белые пятна, а за ними цветные, они перемещаются из угла в угол, а моя голова всё еще гудит от боли и крика.       — Ты ублюдок долбаный…       — Постой… что ты делаешь…       Голоса кажутся такими отдаленными, словно я слышу их из-под земли. Они кричат, они злятся, они боятся и пытаются защититься, они эмоциональные, они удивленные, они такие разные. Чьи это голоса?       — Не делай этого, остановись! — это определенно кричит мистер Лэнгдон.       — И не подумаю, ты дерьма кусок! Ты ответишь за то, что с ним сделал! — а это, несомненно, голос Эйдана, почему он так злится?       — Не подходи… слышишь?       — У него кишка тонка это сделать, но не у меня, засранец! — Эйдан так сильно злится, что меня это начинает пугать. Ему нельзя так злиться, иначе он попадёт в беду.       — Эйдан… — я шепчу сломанным голосом, — Эйдан? Эйдан?       — Остановись! ОСТАНОВИСЬ!       Крик, похожий на визг заполняет собой, кажется, весь дом. Он проникает всюду, на кухню, заползает под стол и собирается между баночками со специями, расползается по гостиной, проникает за края картин и под журнальный столик, под ванную и в ведро с грудой грязного белья, этот безумный крик залезает мне под кожу, лезет в мои уши, встает комом в моих легких. Он пугает меня до дрожи, до тошноты, до жути. Он кажется мне предсмертным, почти прощальным, где-то на грани. После такого крика еще несколько секунд можно слышать отдаленное эхо в гипсокартонных углах старого дома. А потом у тебя бегут мурашки по коже так, что сердце замирает.       В этот самый момент я слышал именно такой крик, и я понял, наконец, чьим он был.       Так умирал мой одиннадцатый секрет.