До смерти

      «Кай»       Я сижу в комнате для коротких свиданий, не уверенный в том, что Лейн захочет меня видеть. Это первый раз, когда я вообще приехал в Ирму. До этого он даже не отвечал на мои письма. Ни на одно за все эти годы. Но я его не виню. Я действительно разрушил его жизнь. Мы оба это сделали.       Над головой мигает и изредка потрескивает электрическая лампа. Со всех сторон слышны тихие голоса, хриплый шепот и плач. Все эти люди пришли сюда так же, как и я.       Я впервые нахожусь в месте подобном этому. Знаю, что по истечении трех часов я выйду отсюда и буду свободен, как и прежде, но всё равно внутри меня поселилось странное ощущение, будто какая-то часть меня, навсегда останется здесь. Она останется грязным пятном на пластиковом столе. Останется налетом между кафельных плиток. Останется навсегда витать легким запахом миндального масла в наэлектризованном воздухе. Я почувствовал это сразу, как только переступил порог.       На нервах раздираю до крови свои пальцы, как делаю это всегда, когда нервничаю. Капля крови падает на расцарапанный стол. Я растираю ее большим пальцем, а она еще сильнее въедается в старую надпись, сделанную чьими-то ключами или чем-то острым: «Похорони индивидуальность». Косые, угловатые буквы окрашиваются в красный, и чем больше я пытаюсь ее оттереть, тем сильнее кровь проникает в узкие щели между старых царапин. Об этом я и говорю. Моя часть навсегда останется здесь. Уже наверняка.       Я сам не знаю, зачем пришел, если говорить начистоту. Но это необходимо было сделать, ведь мы больше не увидимся, уже никогда. Так ведь будет правильно? Посмотреть в его глаза в последний раз. Попросить прощения в последний раз. В последний раз запомнить его лицо. И уйти насовсем, с мыслями, будто я так и не смог ничего изменить. Ни в его жизни, ни в своей собственной.       — Подпиши здесь, Лайтнер.       Слышу знакомую фамилию и почему-то боюсь оборачиваться. Но я чувствую, как он появляется в дверях. Как окружающее меня пространство заполняется этой тягучей атмосферой. Мое сердце ухает в пятки, а я втягиваю носом этот затхлый запах постельного белья, грязного тела и дешевого дезодоранта.       — Кай? Какого черта?       — Сядь, пожалуйста, — а я боюсь поднимать на него глаза.       — Нахрена ты приехал? — Лейн стоит, игнорируя мою просьбу, я вижу лишь его голубые штаны и кусок голубой рубашки.       — Я должен тебе кое-что сказать.       — Говори и проваливай нахер, — он с грохотом отодвигает стул и садится напротив меня. Сцепляет бледные похудевшие руки в замок перед собой.       Поднимаю на него глаза и сталкиваюсь с повзрослевшей версией моего старшего брата. Длинные почти желтые волосы отросли так, что он скручивает их в хвост, он тянется до самых его лопаток, отдельные пряди свисают и касаются его рук. Голубые глаза кажутся мне чужими. Я пытаюсь вспомнить, каким он был раньше и эти воспоминания смешиваются с воспоминаниями о том, как он насиловал Мэгги Коулман в старом домике. Черт. Не хочу туда погружаться.       — Ну? — Лейн смотрит на меня с раздражением, — чего ты хотел?       А я даже не знаю, с чего начать. Я жадно смотрю в его кристальные глаза, в его светлое лицо, смотрю на его похудевшую версию самого себя и пытаюсь запомнить до малейших деталей. Его золотистые волосы, тонкие скулы, ненависть. Сколько мы не виделись? Три года? Четыре? По ощущениям, вечность.       — Ты так и будешь пялиться на меня, твою мать?       — Я… э… я даже не знаю, как сказать, черт…       — Сказать что? Если ты пришел со своими сраными извинениями, можешь затолкать их себе в зад. Они мне не нужны.       — Нет, я… то есть и это тоже, но не только… — на меня снова накатывает тот прежний ужас, который я впервые испытал сидя в кабинете доктора Гроссман, когда он сказал мне о моем диагнозе. Я дышать толком не мог. И сейчас эта чертова волна ужаса будто вновь возвращалась, — Лейн, я умираю.       — Чего? — в его лице помимо ненависти появляется непонимание, он щурит глаза, вглядывается в моё лицо и добавляет: — я нихуя не понял.       — Доктор Гроссман, что наблюдал нашу мать. Он нашел опухоль у меня в мозгу. Сказал, что мне осталось не больше года, от силы несколько месяцев, — я выпаливаю это быстро, одновременно подавляя в себе желание снова разрыдаться, — я лишь хотел увидеть тебя в последний раз. Когда ты выйдешь, меня уже не станет, и я хотел…       — Это че, блять, шутка такая?       — Э… Это не шутка, Лейн. Я узнал об этом месяц назад.       Его глаза становятся больше, замок в который сцеплены руки, крепче. Молчание повисает мертвым грузом, а я стараюсь дышать правильно, чтобы снова не впасть в чертову панику. Как учил меня доктор Гроссман. Три медленных вдоха, два коротких выдоха. Три медленных вдоха. Два коротких выдоха. Чтобы не сойти с ума от стресса.       — С тобой же всё было в порядке.       — А потом я не смог узнать маяк, на который ты впервые меня привел. На следующий день док сказал мне, что я умираю. Что чертова опухоль не операбельна, потому что я жил с ней херову тучу времени, — три длинных вдоха, два коротких выдоха, чтобы не разрыдаться снова, — я всё думал, что эти бесконечные головные боли и тошнота из-за того, что я пью, как лошадь…       — Ты умираешь? — Лейн перебивает меня, до него будто только сейчас доходят мои слова.       — Доктор Гроссман говорит, что ближе к концу моя жизнь будет состоять только из одних провалов и я сам не пойму, когда буду умирать. Поэтому, пока этого не случилось, я хочу, чтобы ты знал.       Лейн расцепляет, наконец, свой замок и трет глаза, пытаясь переварить всё сказанное. Молчит. Делает глубокий вдох, а потом будто замирает. А я всё еще раздираю свои пальцы, смотрю на расцарапанную надпись, испачканную моей кровью и мысленно говорю себе, что больше не оставлю здесь ни малейшей частички себя.       — Скажи, что всё это херня? Скажи, что это не правда.       — Я не могу. Это ведь правда.       — Господи… твою мать… — он трет свой лоб, убирает длинные белесые пряди со своего лица и придвигается ко мне ближе, заглядывает в глаза каким-то обреченным взглядом, — тебе ведь всего семнадцать.       — Я знаю. Я составил список вещей, которые хочу сделать в последний раз. Эта встреча была одной из них, — говорю честно, а его брови предательски съеживаются в какую-то скорбную гримасу, будто он сейчас расплачется.       — Как ты можешь быть так спокоен?       — Доктор Гроссман говорит, что я уже прошел стадию принятия. Но мне кажется, что он ошибается. До принятия мне еще очень далеко. А сейчас я трачу неимоверно много сил, чтобы держать себя в руках, — я прячу под стол разодранные пальцы. Кровь уже сочится по ним, а я зажимаю их ладонью, чтобы не перепачкать всё вокруг, — я не свыкся, но ничего другого мне не остается.       Лейн не отводит от меня глаз, будто тоже пытается запомнить моё лицо, а затем встает из-за стола, обходит его вокруг, подходит ко мне ближе и крепко обнимает, прижимает меня к себе обеими руками, а я утыкаюсь носом в его грудь и втягиваю знакомый запах его тела, которым пропахла голубая роба.       Я обнимаю его в ответ и пытаюсь навсегда оставить этот запах в своей голове. Его сердце колотится так, что я ощущаю его где-то глубоко внутри себя и прижимаюсь к нему еще крепче. Лишь его прикосновения дарят мне ощущение безопасности.       — Прости меня, Лейн. Я обосрал всё. Своей правдой. Она никому была не нужна. Прости меня. Я всё лишь испортил, — шепчу вполголоса, а его пальцы крепче впиваются в мою спину.       — Не надо, Кай.       — Я виноват, прости, я не должен был. Я постоянно жалею об этом. И дня не проходит, чтобы я не жалел, Лейн. Что всё вышло так, а ведь могло быть по-другому. Мы могли быть одной семьей, до сих пор и всё-всё было бы иначе… Со мной столько дерьма после этого произошло, Лейн… — я утопаю в тепле его тела, держу своей окровавленной рукой его золотистые волосы и мне кажется, будто мы снова улетели на десяток лет назад, когда мы просто могли лежать, таращиться в потолок и говорить обо всём на свете.       — Прости, что не отвечал тебе. Но я читал твои письма. Все до последнего, — он отрывается от меня и смотрит в лицо, — отец знает?       — Наверное. Я не знаю. Я оставил ему письмо. Оно вышло слишком гневным, но я был честен. За эти несколько лет он и, правда, изменился не в лучшую сторону.       — Письмо? Вы не общаетесь?       — На него завели дело. Скоро состоится суд, так что… на этот раз он не отделается штрафом.       — Что наш старик натворил?       — Он покалечил Боба Уэзерса, тот до сих пор в коме лежит. Ну и бонусом расхерачил алкогольную лавку миссис Браун. В сотый раз, — закатываю глаза, — после развода и смерти мамы он с катушек слетел. Ощущение такое, будто он пытается наверстать упущенное или вроде того, как какой-нибудь долбанутый подросток, который сбежал из-под опеки взрослых. На него смотреть противно, не говоря уже о том, чтобы жить под одной крышей.       — Что будет с тобой, когда его посадят? Ты ведь еще…       — Шеф говорит, что меня заберут органы опеки. Хрена с два я туда пойду, — шепчу в полголоса, — я не собираюсь доживать остатки жизни в этих говёных приютах.       — Кай, один ты не…       — Я не один, — перебиваю, — больше не один.       — Чарли вернулся?       Когда он спрашивает про Чарли, я снова вспоминаю то, что мы сделали с Лэнгдоном. Вспоминаю, как закапывали его тело. Вспоминаю ту жуткую ночь и у меня снова мороз по коже бежит. С силой зажмуриваюсь. Нет, нет, нет, лучше не вспоминать об этом. Ни о Лэнгдоне. Ни о Чарли. Ни о том, что произошло.       — Я встретил кое-кого, — когда я вспоминаю об Эйдане, чертова улыбка растягивается сама собой, — парень просто чокнутый психопат! Ты бы его видел, это просто что-то с чем-то ха-ха… Я таких больных ублюдков в жизни еще в своей не видел, но… с ним я чувствую себя так же, как и с тобой, будто… будто мне весь мир по колено. Понимаешь?       — Я рад, что есть кто-то, кто о тебе позаботится, Кай — он прикасается к моим волосам и нежно треплет, — он точно не опасен?       — Опасен, но не для меня, — я киваю, — мы собрались в Калифорнию. Как это называется, увидеть океан и умереть. Что-то в этом духе. Я забрал отцовский додж, так что пусть идет в жопу. Он и так убил на него больше времени, чем на меня.       — Ты так вырос, Кай, — Лейн прикасается кончиками пальцев к моему лицу, проводит по щеке, а я улыбаюсь ему нежной, придавленной улыбкой, — я имею в виду внутренне, ростом-то ты так и остался размером с горошину, ха-ха…       — Эй, говнюк! Возьми свои слова обратно! — я пихаю его в плечо, а он смеется так, что его глаза слезятся, а затем он начинает рыдать.       — Господи, я, блять, не верю, Кай… почему ты? Почему это обязательно должен быть ты? — Лейн шмыгает носом, а его брови снова изгибаются от горечи, он растирает мокрые от слез глаза, а я подхожу и обнимаю его крепко-крепко.       — Я люблю тебя, Лейн, больше всех на свете, — шепчу на ухо, а он еще сильнее начинает рыдать. Мы стоим так очень долго, кажется, будто целую вечность, и я не хочу, чтобы она заканчивалась.       — Я люблю тебя, братишка, — его срывающийся голос над моим ухом отдается болью в груди. Мне так паршиво, что я снова заставляю его страдать. Но пусть он хотя бы попрощается со мной, ведь с матерью он так и не смог.       Когда я покидаю учреждение, то понимаю, что и Эйдану я тоже должен сказать правду. Причем сделать это до того, как мы уедем, потому что иначе это будет нечестно по отношению к нему. Я должен был сделать это уже давно. Должен был сказать ему с самого начала. Он стольким рискует, столько делает ради того, кому осталось несколько месяцев. Это нечестно. Он разрушает свою жизнь ради пустоты, с которой столкнется совсем скоро и это самое жестокое, чем я могу ему ответить. Он этого не заслужил.       С другой стороны я так до безумия боюсь снова остаться один, что у меня буквально не хватает сил на признание. Он ведь уйдет из моей жизни. Какой ему смысл оставаться с ходячей часовой бомбой, которая может взорваться в любой момент?       Я плетусь до старого доджа, а моя голова готова разорваться от боли. Как ему сказать? И говорить ли? Определенно, говорить. Ведь если он узнает позже, так будет только хуже. Я не могу с ним так поступить. Не могу.       — Что, всё совсем хреново? — Эйдан стоит, облокотившись о машину, между пальцев тлеет сигарета, пламенные, почти красные волосы собраны в лохматый пучок, некоторые пряди выпали и теперь развевались на ветру, мятные глаза в лучах солнца кажутся еще более яркими и живыми. Живее всего того, что меня окружает.       Я подхожу к нему ближе и хватаю его в охапку, зарываюсь носом в его грудь и безрезультатно пытаюсь успокоиться. Обнимаю его обеими руками, но он не спешит делать того же самого. Лишь осторожно спрашивает:       — Я могу обнять тебя в ответ?       — Да. Да, Эйдан, можешь, — шмыгаю носом и задыхаюсь, а затем чувствую его руки на своих плечах, он прижимает мою голову к своей груди и касается носом моей макушки. Такой теплый и кажется, будто такой родной. С привычным запахом табака и гранолы, которую он трескает по утрам.       — Всё прошло настолько плохо?       — Мы помирились, всё хорошо. Хорошо насколько это возможно.       — Тогда в чем дело? Ты выглядишь так, будто тебе в хлопья нассали.       — Я должен тебе кое-что сказать… — я сглатываю сухой ком, а мое сердце начинает биться, как сумасшедшее, — давно должен был еще сказать.       — Эй, погоди, — Эйдан кладет свои руки мне на плечи и заглядывает в мои глаза, — сейчас что, будет время дурацких откровений?       — Да, — я киваю, он не отводит от меня мятных глаз, — думаю, что да.       — Ненавижу такие моменты.       — Я тоже. Хуже просто не придумать, да? — я пытаюсь засмеивать свой страх, но он становится лишь сильнее.       Я гляжу в его лицо, на его полуулыбку с едва заметными ямочками, мятные глаза блестят в лучах полуденного солнца, а я кусаю свои губы, открываю рот и не могу выдавить ни слова. Ни звука. Он смотрит на меня внимательно, в его глазах мелькает страх. Почему страх? Он, правда, настолько не любит откровения?       — Что такое, ты втрескался в меня и не знаешь, как признаться?       — Ха-ха-ха, черт, Эйдан, ну ты и мудак! — я пихаю его в плечо, а в глубине души думаю, что может он в чем-то и прав, — я не про это хотел сказать!       Да, пожалуй, он прав. Совсем немного. Буквально чуть-чуть. Я и в самом деле почти всегда смотрю на него и не могу оторвать взгляда. Но это отнюдь не из-за его нечеловеческой внешности, а потому, что мне нравится ощущение, ощущение безопасности и странного уютного комфорта, когда он находится рядом, такое же, как и с моим братом, когда весь мир сужается до размеров куриного яйца.       — А про что?       — Эйдан, я… — я глубоко вдыхаю, и моё дыхание дрожит, а Эйдан не отводит от меня мятных глаз, его сигарета ожидающе тлеет и превращается в короткий окурок.       — Давай же, высунь уже язык из задницы, Кай, — он швыряет его в сторону, а к страху в его глазах примешивается что-то еще.       — Я умираю.       Эта фраза отдается в моей голове скрежещущим эхо и привычная боль снова ко мне возвращается. Всякий раз, когда я вспоминаю про это дерьмо. Его мятные глаза по-прежнему глядят на меня, но не вопросительно, а с ожиданием, будто я смогу убедить его в том, что это и, правда, не шутка. И я вываливаю ему всё то же самое, что вывалил Лейну пару часов назад. Про доктора Гроссман, про бесконечное число анализов с отрицательным результатом, про уходящее время, про стены клиники, про пресловутую папку с анамнезом, по которой Патрик вечно стучит своей долбанной шариковой ручкой — подарком его жены Мэри. Про пять стадий принятия, про то, что я нихрена не сделал в этой жизни, про буклеты с жуткими картинками, про мои последние желания, про мой список жизни, про жалость к самому себе. Про людей, замученных химиотерапией. Про роботизированную радиохирургию, после которой от тебя не останется ни черта. Про лечение, которое сожрет твою печень. Про сожаления и про страхи. Про медицинские счета, которые наша семья просто не вывезет. Про группы поддержки, которые, как утверждают, дарят мотивацию к выздоровлению, но на деле съедают тебя живьем и дай Бог, если кто-то из этих пятнадцати человек сможет прорвать себе ногтями путь к жизни. Про моё последнее лето и банановые вафли в придорожном дайнере. Про диету из продуктов, которые убивают раковые клетки. Про бесконечные боли, которые я глушу аспирином, пока никто не видит. Про утреннюю рвоту. Про провалы и приступы. Я вываливаю ему всё, что только могу, чтобы не осталось и следа от моей тайны. Чтобы между нами не было недосказанности и половинчатой правды.       Я замолкаю и замираю. Ожидаю. Не поднимаю на него глаз, лишь жду реакции. Он уйдёт? Разозлится? Расстроится? Насколько сильно? Моя правда теперь всё изменит? Он был со мной честен, и я должен был, еще тогда.       — Эйдан? — я окликаю его, когда уже не могу выдерживать тишину. Его взгляд по-прежнему устремлен на горизонт, к солнцу, мятные глаза кажутся всё такими же, как и прежде. Ветер колышет его красные волосы, длинные пряди застревают в солнцезащитных очках на его макушке.       Он достает из кармана пачку сигарет «Бенсон и Хеджес», извлекает одну, засовывает между зубов, прикуривает. Глубоко затягивается и садится обратно в машину, не говоря мне ни слова. Я всё еще стою и таращусь ему вслед. Всё еще жду хоть какой-то реакции, хотя не понимаю, зачем она мне нужна.       — Сначала поедем через Миннесоту или через Айову? Какие штаты ты хочешь увидеть, северные или центральные? — говорит так, будто ничего не произошло, спокойно, без лишних эмоций.       — Эйдан, я…       — Надо еще заехать в закусочную и взять что-нибудь в дорогу, ты сожрал почти все куриные джерки, засранец.       Я сажусь за руль, снова перевожу на Эйдана взгляд, а он закатывает глаза и смотрит на меня так, будто я ему не сказал сейчас про гребаную опухоль и про всё остальное. Будто я проговорил это всё в своей голове, а он будто ничего из этого не услышал.       — Мы так и будем здесь торчать или уже поедем?       — Да. Поедем. Прости, — я завожу мотор и всё еще чувствую себя странно. Он ничего мне так и не ответил. Ни слова. Будто отказался это принимать.       Мы проехали в глухом молчании Ирму, пересекли Миннесоту, я глядел на бесконечные равнины, бескрайний шлейф полей, втягивал носом запах рапса и полевых цветов. Мимо нас проскочили поля с кукурузой и соевыми бобами. Солнце висело у нас где-то над головой, огромные полевые жуки изредка врезались в лобовое стекло старого доджа. Эйдан высунул голову в окно и ветер так красиво развевал его огненные волосы, что он казался мне сейчас каким-то неземным, словно написанным на холсте масляной краской, безупречный и яркий. А в моей голове всё еще торчал его вопрос, заданный в шутку. Может, он и, правда, нравился мне больше, чем я думал?