Глава 38
26 июля 2022 г., 11:14
«Эйдан»
Когда мы зашли внутрь, то первое, что мы сделали, это неловко переглянулись. В воздухе повис один вопрос на двоих:
— Одна кровать? Блять, это что, шутка? — Кай смотрит на меня, я смотрю на Кая, и мы оба понимаем, что из альтернативных вариантов у нас лишь один — провести эту ночь в машине. Но никому из нас неохота этого делать, потому что последние три часа мы были на колесах.
— Могу поспать на полу, не проблема, — пожимаю плечами. И не такое видал.
— Нет. Всё нормально, — он проходит внутрь, закидывает свой рюкзак в кресло, ключ от номера кладет на прикроватный столик.
Небольшой номер с одной двуспальной кроватью, душевой комнатой, кондиционером, который не пашет и теликом с трещиной в углу. Теплый оранжевый свет слишком тусклый, но из-за этого почти не замечаешь блеклые обои. Прохожу в душевую. Такая крошечная, что в ней едва поместятся двое, хотя нам, вроде, это и не нужно. Между зелеными плитками виднеется заскорузлая грязь. На полу потрепанный маленький коврик из микроволокна. На стойке у раковины две одноразовые зубные щетки, запечатанный кусок мыла «Морской бриз» и два одноразовых пакетика с шампунем. Становится грустно от мысли, что его волосы перестанут пахнуть миндальным маслом. А может, всё-таки, взял.
— Кай? Ты взял с собой эту штуку, которой пахнут твои волосы?
— Взял! — он кричит из зала и расстегивает свой рюкзак, судя по звуку.
Становится спокойнее. Задергиваю шторку и наступаю во что-то мокрое. Дергаю сливной кран, работает, но всё дребезжит так, будто кусок стены сейчас отвалится. Смотрю в отражение в зеркале. Снимаю солнцезащитные очки, кладу на маленькую полочку у раковины. Собираю свои пламенные волосы в небрежный пучок. Заглядываю себе в глаза. По-моему, в них что-то изменилось.
— Закажем ужин в номер или куда-нибудь сходим, Эйдан!?
— Я бы прогулялся, — не охота здесь оставаться дольше положенного.
Придорожные мотели вызывают во мне чувство тревоги и обезвоживания. Мне даже кажется, будто я ночую в таких впервые. Точно, так и есть. Это моя первая ночь в мотеле. До этого я видел их лишь по телеку, в фильмах Хичкока. Наверное, поэтому они вызывают в моей памяти тревожные ассоциации. Возвращаюсь назад в комнату. Кай копошится в рюкзаке, а затем извлекает из него бутылку шампуня. Оказывается всё это время это было никакое не масло. Это был шампунь с его добавлением. Но всё равно, я открываю крышку и припадаю носом в бутылке. Втягиваю знакомый запах, а когда закрываю, то в номере еще больше ощущается затхлый постельный флёр, напоминающий о старине и, почему-то, клопах, но я уверен, что никаких клопов здесь нет. По крайней мере, я хочу, чтобы их здесь не было.
Я прохожу в зал и валюсь на постель. Таращусь в потолок. Он сделан из таких маленьких пенополистироловых плиток, с различными завитушками. Всего их шестьдесят. Я пересчитал. Я люблю пересчитывать такие вещи. В детстве, когда я сваливал из дома, это здорово отвлекало от паршивых мыслей. Пока я ехал на велике от Роял-Авеню до набережной реки Фрейзер, я считал всё подряд — закусочные, кстати, их было сорок три, остановки, больницы, салоны для груминга, кинотеатры, парковые зоны, велосипедистов, машины с глупыми цветами, бездомных с табличками, плачущих детей, одиноко бродячих собак, женщин в красном, женщин в синем, женщин говорящих по телефону, билборды с рекламой фастфуда, просто рекламные щиты. Я пересчитывал тротуарные плитки, пока стоял на светофорах, на Мэдисон-сквер их двадцать четыре, потому что они крупные, а у Либерти-фокс сорок восемь. Я пересчитывал столбы с объявлениями о пропавших людях, считал посетителей в закусочной Блэксмитов, к вечеру их было в разы больше. А когда приходил на набережную, то пересчитывал всё, что находилось в воде — маленькие прогулочные катера, рыбацкие лодки, мелкогабаритные корабли, домики для уток, самих уток. Это помогало отвлечься от дурных мыслей, вроде тех, которыми всегда была забита моя башка. Это помогает и сейчас.
— Эйдан? Ты что, уснул? А как же прогулка? — Кай нависает надо мной, машет у меня перед глазами.
— Да, идем.
— Кстати, администратор сказала, что можно подняться на крышу. Там стоят летние столики. Можем взять что-нибудь на ужин и перекусить там, что скажешь?
— Отличная идея.
К моменту нашего ужина, всё, что находилось в пределах пары миль от мотеля, оказалось закрыто, хотя было еще не так уж и поздно. А может, они были закрыты насовсем. Никаких табличек мы не нашли. Улица выглядела пустынной, будто мы и вовсе здесь были одни на весь город. Это и называется свободой?
Одиноко мигающий фонарь, единственный рабочий здесь, куча машин на стоянке, и темнота. Горящие блеклым светом окна в мотеле — единственное, что напоминает о жизни. Мы плетемся мимо них, у меня в руках банка содовой и сэндвич с ветчиной. Кай трескает свой прямо по дороге, говорит, что не выдержал до ужина. Он никогда не выдерживает. Ощущение такое, будто у него внутри черная дыра.
— Ты уничтожил все наши закуски, и всё никак не наешься. Господи, куда в тебя всё лезет? Ты ведь размером с клопа.
— Я растущий организм, ясно тебе!? — он пихает меня в бок, — и сам ты мелкий!
— О нет, нет-нет-нет, я высокий и статный, посмотри только, — показательно поднимаю свой подбородок, иронично смотрю на него свысока, — а ты мелкий засранец, размером с кнопку.
— Боже, Эйдан, я уже говорил, как я тебя ненавижу или еще нет?
— Ммм, кажется, говорил пару десятков раз.
Крыша тоже оказывается пустой, и я этому даже не удивляюсь. Кай подходит к краям крыши и смотрит вниз. Второй этаж. Местами здесь даже установлены ограничительные решетки. Кай кидает свой рюкзак на стол, а сам вытягивается на крыше. Подкладывает руки под голову и заглядывает в ночное небо. Я ложусь рядом и делаю то же самое. Небо настолько сильно усыпано звездами, что кажется, будто если на них подуть, то они все разом свалятся нам на голову. Я втягиваю носом воздух, и в нем смешивается всё сразу — запах пустой упаковки из-под хот-дога, запах недоеденного мною сэндвича, сладкий запах газировки, миндального масла, хлорки, которой здесь моют полы в ванной, запах автомобильных покрышек, старой мебели, пропахшей пылью, прогорклый запах масла, на котором готовят стейки для ужина, запах ночного неба и свободы. Всё смешивается воедино и окутывает меня с головой.
— Тебя что-то беспокоит, Кай? — а еще я чувствую запах его напряженных нервов.
— Да, ты так ничего и не сказал, с момента как мы уехали из Ирмы.
Кай говорит про то, что он мне тогда сказал на парковке перед исправительным центром. О том, что умирает. И о многом другом. Но в основном об этом. Я не отреагировал. Так и не проронил ни слова об этой истории за всю дорогу. Сам не зная, почему. Может, я просто не умею реагировать на такие вещи? А может, просто не хочу думать, что это и в самом деле так.
— А что я должен был сказать? Что мне жаль? Но это ведь хрень собачья.
— Хоть что-нибудь, — он пожимает плечами, по-прежнему смотрит в звездное небо, — просто дать знать, что ты меня услышал.
— Я тебя услышал, — не отвожу глаз от ночного неба, кажется, что если я сейчас посмотрю в его глаза, то у меня сорвет крышу от боли.
— И… — он хочет спросить что-то еще, но я его перебиваю.
— Я знал об этом с самого начала, ясно? Для меня это не новость. Я не удивлен, если ты про это. Знал, что так будет.
— Что? — он поднимается на локте и смотрит в мое лицо таким испуганным взглядом, будто это я умираю, а не он, — в каком плане? Ты знал?
— Да, знал.
— И ты нихрена мне не сказал? — он так удивлен, что его глаза становятся в два раза больше.
— А разве не ты мне должен был об этом сказать?
— Да, но… — Кай затыкается, печально кивает головой, а затем стыдливо отводит взгляд, — да, должен… прости… я должен был сразу об этом сказать. Может, тогда всё было бы иначе.
— Да не было бы ни хрена иначе.
Узнай я с первого дня, что он умирает или только сейчас, это и в самом деле, ничего бы не поменяло. Как только он сказал мне тогда у маяка Грасси-Айленд, что я должен жить, что я заслуживаю этого, уже тогда я понял, что пойду с ним хоть в самое пекло.
— Как ты… — у него будто в голове не укладывается, — как ты узнал?
— Кай, я не слепой и не дебил, я всё вижу. Все эти буклеты в твоем доме, чековые выписки из медицинских клиник. Сначала я подумал, что болеет кто-то из твоих близких, но твоя мать мертва, а отец и брат в тюрьме. Выходит, что ты. Ты, который бесится всякий раз, когда мы проводим в очередях или пробках больше обычного, ты, который вечно куда-то спешит и не перестает смотреть на часы. Твой взгляд постоянно устремлен на пресловутые часы. Ты и сам постоянно говоришь о том, что осталось мало времени. А затем проваливаешься в себя, и взгляд у тебя становится таким убитым, что становится всё понятно — тебя до сих пор преследует что-то, от чего ты еще не убежал. Ты никогда не говоришь про будущее, никогда, потому что знаешь, что у тебя его нет. А по ночам ты практически не спишь, будто стараясь больше времени провести бодрствуя, будто сон это пустая трата времени. И смотришь на небо так, как будто видишь его в последний раз. Ты всегда так смотришь на небо, ты на всё смотришь так, на меня, на окружающих людей, на привычные вещи, которые ты никогда не замечал раньше, будто увидел в них вторую жизнь. В конце концов, для незнакомого человека, ты слишком сильно хотел, чтобы я жил. Ну и самое простое, это твой список. Он не похож на список в духе «20 вещей, которые необходимо сделать в жизни». Он больше похож на список человека, который скоро уйдет и у которого осталось слишком мало времени. Складывая всё это вместе, вывод напрашивается сам собой. Разве нет?
— Ты прав… — Кай печально кивает головой и качается взад-вперед, — ты прав, во всём прав. Я так боялся, что ты уйдешь, узнав это. Боялся остаться один. Опять. Больше всего на свете я не хочу оставаться наедине с этим дерьмом.
— Ты не один, ясно? И отдай сюда гребаные часы, они меня уже достали, — протягиваю руку, а он смотрит так, будто я покусился на святое, но не спорит, расстегивает тонкий ремешок и протягивает их мне.
— Мне пиздец, как страшно, Эйдан. Я умираю от страха каждый день с того момента, как сам узнал об этом. Патрик говорил о принятии. Нет никакого принятия. Есть только страх и нихуя больше. Я чувствую только страх и сожаление. Страх и проклятое сожаление и ничего. Принятие, должно быть, есть у тех, кто пожил достаточно, а я ведь еще даже не начал. Я понятия не имею о том, что такое жизнь, а она уже на хрен кончается, — он снова ложится на крышу, и вместо того, чтобы разрыдаться от безысходности, снова смотрит на звездное небо.
Ближе к полуночи мы делим одну постель на двоих, а Кай снова не может сомкнуть глаз. Не может, или не хочет. Скорее, второе. Елозит по чертовой кровати, переворачивается с боку на бок, встает, садится на подоконник, затем снова на постель, снова встает, снова ложится. Часы над головой тикают не переставая. Блеклый прикроватный ночник горит тусклым, теплым светом, машины изредка освещают наши окна светом фар и неоновые зайчики скачут по картонным стенам. Кай ложится, на сей раз еще ближе ко мне, буквально нос к носу, смотрит в мои глаза, и во взгляде в этом мелькает страх, но не тот, про который он говорил на крыше мотеля, а другой. Более стыдливый.
Он прикасается пальцами к моим волосам, наматывает их и поглаживает, его взгляд скользит по моему лицу, по губам, застревает в длинных ресницах. Зрачки так расширены, что не видно голубой радужки. Я нежно улыбаюсь, когда кончики его пальцев прикасаются к моей щеке, но не делаю лишних движений, потому что знаю, что он опять убежит в испуге и будет визжать, как припадочный.
— Я думаю о тебе так часто, что мне кажется это чем-то ненормальным. Скажи, что это не так, — говорит почти шепотом, и я вижу, как его лицо краснеет даже в свете тусклого ночника.
— Да? И что же ты там себе думаешь? «Ммм, а этот парень весьма эротичен» или «Это самый долбанутый ублюдок, которого я встречал в своей жизни»?
— Ты знаешь, пожалуй, всё сразу, — он подкладывает обе руки себе под щеку и звонко хохочет.
— Эйдан, не покупайся на его эти штучки. Вот увидишь, ничего хорошего из этого не выйдет, — мой голос оживляется, впервые за день. С самого утра он молчал, а тут решил внести свою лепту.
— Ммм… это обнадеживает, — я игнорирую его, как могу и снова широко улыбаюсь, а взгляд Кая снова упирается в мои губы, его горячее дыхание обжигает мою кожу. Совсем рядом. Так близко. Я хочу прикоснуться к нему, но знаю, чем это кончится, а потому сжимаю свои пальцы до боли в ладонях, — ты и вправду не нормальный, если твой выбор пал на меня, Кай.
— Думаешь, я об этом пожалею? — его голос превращается в тихий шепот.
— Наверняка, так и будет.
— Но вряд ли у меня будет время на сожаление, так? — после этих слов он придвигается еще ближе и нежно касается меня губами. Мягкий и теплый, не отрывается от меня и не закрывает глаз. Маленький паникёр, которому просто необходимо всё контролировать.
— Господи, Эйдан, нет!
Заткнись. Заткнись. Заткнись.
— Ты снова влипнешь в какое-нибудь дерьмо, Эйдан. Взгляни в глаза правде, ты не спец по таким делам, так что прекрати кошмарить бедного парня.
Его губы не отлипают от меня, а странный жар в голове начинает расти всё больше и больше. Я еще сильнее сжимаю свои пальцы, а он нежно прикусывает мою губу. Голос в голове становится еще более настойчивым. Я стараюсь его не слушать, погружаясь всё больше в теплоту его кожи и в сладкий запах его миндальных волос.
— Эйдан, держи себя в руках, мать твою. У тебя башка сейчас вскипит.
Огонь в голове становится почти обжигающим. И это не тот огонь, который вспыхивает, когда я хочу, чтобы кто-то горел. Этот огонь другой. Он будто пытается спалить меня самого. Я снова ощущаю чертово покалывание на кончиках пальцев. Хочу коснуться его. Хочу взять его в руки.
— Не смей его трогать, Эйдан.
Да ладно тебе. Я лишь едва. Совсем чуть-чуть.
— Эйдан, не нужно. Ты его напугаешь. Снова.
Я разжимаю руку и тянусь к его лицу, его полуоткрытые глаза устремлены на меня, горячий язык скользит по моим губам. Я едва касаюсь его кожи и прижимаюсь чуть ближе, совсем чуть-чуть, а его зрачки становятся еще больше. Осторожно завожу руку ему за шею и притягиваю его к себе еще ближе, а затем вижу в его глазах панику. Сильнее вгрызаюсь в его губы и прижимаю к себе еще крепче. Нежная, мягкая кожа становится почти раскаленной на кончиках пальцев, глаза еще больше, а еще через мгновение он начинает кричать.
— Мать твою, Эйдан! — он вскакивает с постели и смотрит на меня со знакомым испугом. Почти такой же страх в его глазах был в тот раз, когда я накинулся на него впервые. Благо еще, что он этого не помнит. Вряд ли бы тогда он простил мне этот раз, — нахуя ты это делаешь!?
— Я же говорил, дебил.
Он смотрит на меня с той же опаской. Тогда я не понимал, что это не отвращение. Он меня боялся тогда, он боится меня и сейчас, из-за того, что произошло между ним и Лэнгдоном. Психологическая травма, так это называется? Он теперь не может смотреть на мир иначе, чем через призму насилия. Оно мерещится ему повсюду, даже там, где его нет и в помине. Будто весь мир хочет причинить ему боль. А я просто убедил его в этом еще раз. Кретин.
— Прости… — я говорю это с искренним сожалением, — ты вообще в зеркало себя видел? Я уж не знаю, какие нужны силы, чтобы на тебя не наброситься. Но, признаю, у меня таких сил нет. И вообще, ты это начал, говнюк, так что нехер теперь крякать и делать из меня извращенца.
Я так не хочу быть жестоким с его травмами, честно, но когда загорается этот проклятый огонь, я слетаю с катушек.
— Нет у тебя никакого огня, Эйдан, прекрати оправдываться, и признай, что ты просто слабовольное чмо, которое не умеет держать себя в руках.
— Господи, иногда ты бываешь таким грубым ублюдком, что мне хочется застрелиться на месте. Клянусь Богом, так и есть, — перевожу взгляд на Кая, — о нет, это было не тебе. Черт!
— А, то есть это я виноват?
— Ну, а кто еще-то, — пожимаю плечами, скорее с иронией, чем без, — слушай, пока ты не кинул меня в свой список людей, которым ты желаешь смерти, послушай моё прекрасное предложение.
— Иди ты в жопу, Эйдан! Я не собираюсь ни хрена слушать! — он берет свою толстовку, пачку сигарет и сваливает из номера быстрее, чем я успеваю что-либо понять.
А я откидываюсь на подушку и всё еще ощущаю привкус его губ на своих губах. Легкий, сладкий запах шоколадной глазури. Мой голос в голове продолжает читать мне нотации и капать на мозги на тему того, что я мог быть и более сдержанным, но я его практически не слышу, всё еще вспоминая, что Кай сделал это сам. Но он становится лишь громче и настойчивее, от чего мне хочется залезть на стену, лишь бы он заткнулся.
— Знаешь, я мог бы просто взять его с силой и воспользоваться, как гребаный Лэнгдон. Вообще не проблема, ты и сам знаешь. Но я этого не делаю. Для такого несдержанного типа, как я, я поступаю с ним слишком сдержанно. Так что хватит ебать мне мозги, мудила!
Тогда мой голос заткнулся. И я заткнулся. И Кай тоже. Это был настоящий вечер молчания. Или ожидания. Не понятно чего, правда. Но больше всего на свете я не выносил проклятое молчание. А потому я схватил своё пальто, оставшуюся полупустую пачку сигарет «Бенсон и Хеджес» и пошел на его поиски. Вряд ли бы он ушел куда-то далеко, учитывая, что старый додж так и оставался всё еще припаркованным на стоянке у мотеля. Я плелся мимо парковки, мимо закрытой закусочной, мимо внутреннего дворика, даже сходил на крышу мотеля. На его наручных часах было почти два часа ночи, а на улице не было ни единой живой души, и на мгновение я за него испугался. Я ведь точно так же могу просто потерять его в любой момент, и уже ничего не будет так, как раньше.
— Отпусти! Умоляю, прекрати! — знакомый крик и чертов огонь вспыхивает, словно зажженная спичка. Сигарета падает из рук, а я не мешкая ни секунды, срываюсь с места и бегу на этот родной, перепуганный до смерти вопль.
— Пойдём, выпьем, не будь таким невежливым.
— Убери свои гребаные руки! Я не пойду с тобой, отпусти!
— Не шуми так, сейчас весь мотель перебудишь, — мужской голос, звучит настойчиво.
— Эйдан, не смей!
Расстояние между нами сокращается. Мужик в затертой куртке держит в одной руке недопитую бутылку скотча, другой держит за руку Кая мертвой хваткой. Кай упирается ногами о гравий, который трещит под подошвой его ботинок, пытается вырваться, но не может. Вместо этого визжит, как сумасшедший. Расстояние сокращается, голос в моей голове становится еще более громким.
— Остановись, сукин ты сын, Эйдан!
— Оставь меня в покое, блять, прошу!
Я хватаю его сзади за плечи и с силой швыряю в ближайшую стену. На ней остается маленькая вмятина, а я сажусь на него сверху и хватаюсь за его лысеющую голову. Он шумно хрипит и что-то пытается сказать, но я колочу его башкой о бетонный пол прежде, чем он успевает произнести хотя бы слово. Огонь заполняет мою голову, а я уже не могу остановиться. Всё происходит как-то слишком быстро. Как в ускоренной съемке, в дерьмовой съемке, где ты даже не успеваешь ничего понять толком. Вот и я ничего не понял. Я чувствую своими ладонями его потную кожу и снова колочу затылком о бетонный пол. Мой голос кричит, как проклятый:
— Больной выродок, остановись! Эйдан, прекрати! Ты убиваешь его, Эйдан! Очнись, твою мать!
— Эйдан, Господи, хватит!
Он цепляется толстыми пальцами за мои руки, а я снова и снова колочу его, пока не слышу сухой хруст. В голове только злость и всё. Будто он пытался забрать у меня что-то дорогое, как и все, кто меня окружал когда-то. Я видел в нем всех тех, кто лишил меня всего и чем больше я об этом думал, тем становился лишь безумнее. Огонь уже жег мою кожу, я чувствовал это почти буквально, руки и пальцы горели так, будто я сгреб в охапку горящие угли. Дыхание застряло где-то в глотке, а голос становился таким громким, что я начинал глохнуть.
— ПРЕКРАТИ ЭТО, ЭЙДАН! ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ!?
— Эйдан, пожалуйста, остановись! — знакомые отголоски тоже пытались меня остановить, но я их практически не слышал.
— Гребаный ублюдок, ты такой же, как и все они! — мои руки перепачкались в чем-то липком, от него пахнет кровью и по́том. Меня начинает тошнить, сердце всё еще колотится так, что я чувствую его в своей глотке.
— Эйдан, посмотри на меня! Хватит!
Следующее, что я вижу, это лицо Кая. Перепуганное, безумное, он держит в своих рукам моё лицо и умоляет меня остановиться, а в моей голове до сих пор пылает огонь и головокружение. Такое сильное, что вокруг всё плывёт. Его слезящиеся глаза смотрят на меня в упор с каким-то запредельным ужасом, но он меня не отпускает. Его руки по-прежнему обжигают мою кожу, а его нежный испуганный голос кажется мне почти гипнотическим.
— Эйдан? Ты меня слышишь? — он заглядывает в мои глаза, его мокрые щеки в свете уличного фонаря блестят от слез.
— Что ты натворил, Эйдан?
— Ты в порядке?
— Да-да, я в порядке, черт, Эйдан. А вот он нет, — он указывает на изуродованного мужика в потрепанной куртке, на котором я до сих пор сижу, — какого хрена, Господи…
Кровавая лужа под его головой начала расползаться с бешеной скоростью, залив собой приличную территорию. Его закатанные глаза устремлены в ночное небо, руки безвольно висят вдоль туловища, недопитая бутылка скотча разбилась и залила бетонный пол. Вверх поднимается приторный, резкий запах спирта. Я опускаю взгляд на свои окровавленные руки, кручу их в разные стороны, в свете луны они кажутся черными, будто я перепачкался в моторном масле. Да и такие же вязкие и липкие, как моторное масло. Мне хочется верить, что это оно, но это не так.
— Что ты натворил, Эйдан, — голос меня осуждает.
Я смотрю на мертвое тело этого мужика, на его разбитую голову, поднимаю взгляд на Кая. Пытаюсь увидеть в его глазах что-то помимо страха, а он глядит на меня с ужасом, но не с таким ужасом, будто я чудовище, а с таким, будто с нами теперь не случится ничего хорошего. С таким, будто мы по уши в дерьме, но всё еще вместе. И ведь ни хрена больше мне и не нужно.
— Эйдан? — его руки гладят меня по щекам, он прижимает к себе мою голову. Его сердце колотится, как ненормальное, а его тяжелое, влажное дыхание обжигает мои уши. Надломленный голос кажется мне самым заботливым, таким, что мне хочется застыть так навечно, — я рядом, я рядом, я рядом с тобой, Эйдан.
