До смерти

      «Кай»              Когда я открыл глаза, то первое, что я увидел, это то, как он тащит его к реке. Я стою на берегу и носки моих ботинок намокли. Кто он и какого черта я здесь делаю? Где я вообще? Пытаюсь оглядеться вокруг. На гальке усыпавшей берег остались следы крови, я переминаюсь с ноги на ногу, и они смешиваются с грязью. Он что, мертв? Дыхание спирает так, что я не могу вздохнуть, я слышу лишь отдаленное течение реки и крик птиц где-то высоко над головой. Это похоже на лес, но я не помню, как здесь оказался. Здесь темно и я не могу рассмотреть ни одно из их лиц, но мне оба кажутся незнакомыми.       Я делаю шаг назад на ватных ногах, и в голове появляется очень четкая мысль, что я должен бежать. Но куда бежать?       — Господи, твою мать… — я оглядываюсь в поисках путей отхода, пока он накрывает его тело сухими ветками и тот не отправляется плыть по реке с какой-то бешеной скоростью, словно на плоту.       — Кай!?       Он окликает меня так громко, что я вздрагиваю от ужаса. Он и меня убьет? Тот мужик определенно был мертвым, а этот парень определенно не в себе. Я пячусь от него на шаг назад и выставляю руки вперед. Его светящиеся, кажется, что светящиеся, глаза смотрят на меня будто из темноты. Но это просто луна отражается в них так жутко.       — Кай? Ты в порядке?       — Я следующий, да? — я всё еще смотрю вслед уплывающему где-то вдалеке трупу, накрытому сухими ветками, но он уже давно уплыл. От него остался лишь шум на воде, да следы крови на гальке.       — О чем ты говоришь? Мы должны вернуться в мотель, Кай.       — Что происходит? Где я нахожусь? — всё еще не понимаю, не могу никак вспомнить, будто до этого я жил другой жизнью, а теперь живу этой.       — Черт… — он как-то устало закатывает глаза и подходит ко мне еще ближе, я делаю еще шаг дальше.       — Не подходи!       — Мы едем в Калифорнию, Кай. Меня зовут Эйдан. Помнишь, маяк Грасси-Айленд? Ты спас меня тогда, — он протягивает мне руку и ждет, — ты должен вернуться на маяк.       Я проваливаюсь в глубины своей памяти и пытаюсь выудить оттуда хоть что-то знакомое. Маяк Грасси-Айленд. Мой маяк, который я нахожу, где бы я ни был. Его свет возвращает мне воспоминания о том, как я приходил к нему раз за разом. Как проводил на маяке долгие, одинокие ночи. Как приходил к нему, чтобы отпустить свою боль. Как однажды я нашел его там, почти мертвого, как перепугался до смерти за то, что и его я тоже не смогу спасти.       Воспоминания возвращаются короткими картинками. Закусочная миссис Бакет, чашка горячего шоколада, ампутированный палец, реклама китайских автомобилей. Он назвался Райтом. А затем уснул у меня дома. Вспоминаю свой список. Его настоящее имя. По цепочке я освежаю в своей памяти его образ. Он забывался так, как обычно забывается потерянный от телевизора пульт и утерянные ключи от машины. Только что они были здесь, а в следующее мгновение ты уже не можешь вспомнить, куда они делись и как вообще выглядели.       — Мы остановились в придорожном мотеле, он здесь недалеко. Нам надо туда вернуться, Кай.       Когда он упоминает про мотель, я вспоминаю, как выглядела дорога до него, как выглядел сам мотель и наш номер. Там были столики на крыше. Мы ели сэндвичи и смотрели на звезды. Я вспоминаю это как плохо забытый фильм, который смотрел когда-то очень давно. Он говорит про детали, а я вспоминаю, что они и, правда, существовали. Ощущается это и, правда, как нечто давно забытое, но когда тебе об этом рассказывают, ты действительно вспоминаешь, что там был.       Я сажусь на корточки и пытаюсь сложить все фрагменты воспоминаний воедино, а вместе с ними эмоции, чувства и всё, что мы пережили за эти несколько недель. Понимаю, что они мне дороги, а еще понимаю то, что мне страшно их терять. Про это говорил Патрик? Что моя жизнь будет медленно стираться, пока от нее не останется ни следа.       — Кай, мы должны вернуться. Срочно. Пойдем со мной, — он вновь протягивает мне руку, а я прикасаюсь к ней пальцами.       Когда мы возвращаемся в номер, я окончательно понимаю, что произошло какое-то дерьмо. Мельком вспоминаю их драку. Свой собственный страх. Кровь. Мы снова кого-то убили. Но зачем?       — Что произошло, Эйдан?       — Ты не помнишь? — он спрашивает настороженно.       — Ты избивал его. Зачем?       — Этот ублюдок на тебя напал. Хотел увести черт знает куда, — он включает кран в ванной и смывает кровь со своих рук. Ее следы остаются на моей ладони, я пытаюсь оттереть ее пальцами, но вместо этого ощущаю лишь тошноту, — я не хотел его убивать, правда… просто всё вышло так быстро…       Шум воды не прекращается, а Эйдан снова повторяет, но не мне:       — Я правда не хотел! Заткнись!       Я прохожу в зал и ложусь на постель, таращусь в потолок, прикидываю в уме. Вспоминаю то, как умер Лэнгдон. Вспоминаю напавших на нас Брайана Синклера и банду его отморозков. В конце концов, вспоминаю этого только что убитого мужика у мотеля.       — На кой черт ты их убиваешь? Можно ведь просто дать им в рыло и дело с концом. Почему ты всегда заходишь так далеко, мать твою, Эйдан!? Ты, блять, совсем не в себе?       — Если бы я мог остановиться, я бы остановился. Тебе так не кажется? — он говорит об этом спокойно, держа между зубов резинку для волос и на ходу скручивая свои длинные пламенные волосы в хвост.       — Я тебя не понимаю. Что конкретно тебе мешает остановиться?       — Огонь.       — Огонь? — переспрашиваю.       — Он будто разгорается у меня в голове и жрет меня до тех пор, пока я кого-нибудь не добью, — Эйдан садится на угол постели со мной рядом, — будто его можно погасить только насилием, понимаешь? Он вспыхивает, когда я злюсь, и мне крышу сносит к чертям.       — Ты говорил, что твой голос тебя останавливает. Почему в этот раз он тебя не остановил? Почему он не остановил тебя в случае с Лэнгдоном?       — Потому что я не захотел его слушать. Его сложно игнорировать, но можно. Главное успеть всё сделать быстрее, чем он успеет завестись. У него тоже можно найти лазейки. Он не так совершенен, как мне всегда казалось, — Эйдан говорит это с укором, будто пытается эмоционально подстегнуть свой собственный голос в голове.       — Эйдан… Господи... — я смотрю на его разбитые руки, в его светлое лицо, которое кажется сейчас невероятно спокойным, — прекрати это дерьмо, умоляю.       — Я всего лишь хочу тебя защитить, — его рука тянется к моему лицу и убирает голубую прядь волос мне за ухо.       — Я не хочу, чтобы ты меня защищал. Ты меня слышишь? Прекрати это.       Эйдан наклоняется чуть ближе и едва прищуривается, раздумывает над чем-то, а затем спрашивает как-то настороженно, его мятно-бирюзовые глаза блестят в свете низковольтного ночника:       — Ты меня боишься?       — Я боюсь за тебя. Знаешь, мне насрать на всех этих людей, пусть сгорит хоть весь этот гребаный мир. Мне плевать на Лэнгдона, плевать на покалеченного Брайана и кучку его кретинов, на этого мужика, которому ты раскроил башку мне тоже плевать. Мне дела никакого до них нет. А в глубине души я хочу, чтобы они все передохли. Но… Эйдан, я боюсь, что у тебя из-за этого будут неприятности. Я боюсь, что они найдут тебя и заберут у меня. Я боюсь этого до смерти. Поэтому, пожалуйста, умоляю тебя, прекрати это делать. Бога ради, прекрати, блять.       — Я останусь с тобой до конца, обещаю, не парься.       — Боже, Эйдан, избавь меня от этих обещаний.       — Знаешь что, засранец? Я никогда не даю долбанных обещаний и это первое и уж поверь, с ним я как-нибудь справлюсь, — Эйдан тянется к ночнику, щелкает по выключателю и комната погружается во тьму. Лишь кровать глухо скрипит от того, что он пытается поудобнее улечься, а тусклая мотельная вывеска отдает красным неоновым светом через жалюзи в наших окнах. Эйдан поворачивается ко мне лицом, и добавляет, — нам нужно убраться отсюда, как только рассветет, так что попытайся выспаться.       — После такого дерьма попробуй выспаться, — я нервно толкаю его в плечо, — дурак.       Я так и не уснул до самого рассвета, зато Эйдан спал так, будто ничего не случилось, будто он не грохнул этого типа этой ночью и будто не отправил его потом в далекое путешествие по реке. Нет, серьезно, как после такого вообще можно было уснуть? Мне его разбитая башка теперь в кошмарах ночи три будет сниться и то это при условии, если я смогу нормально уснуть. А для Эйдана это будто было чем-то рутинным, чем-то обыденным, как покурить сходить. Я думал об этом до самого утра и не мог взять в толк, как вообще возможно к этому привыкнуть, а когда увидел первые лучи солнца, то поспешил его разбудить.       Через пятнадцать минут мы сдали ключи от номера и были уже в дороге, а Мидл Ривер остался крошечным пятном в зеркале заднего вида. Я всё таращился назад, думая, что за нами вот-вот выедут. Паранойя меня одолела просто страшная, я думать ни о чем не мог.       — Они обнаружат его отсутствие в лучшем случае часам к двенадцати, а если он брал номер больше, чем на сутки, так и того позже. А тело в такой глуши найдут вообще хрен знает когда, — Эйдан говорит об этом, когда видит, как я полдороги оборачиваюсь назад, глубоко затягивается и выдыхает спокойно, я бы даже сказал слишком спокойно, — через шесть часов мы уже будем в Северной Дакоте, нам ничего не угрожает.       — Тебе вообще не страшно, Эйдан?       — За что мне должно быть страшно? — он поворачивает голову и смотрит на меня через темные стекла солнцезащитных очков, желтые дорожные полосы мелькают в них и исчезают.       — Как за что? За то, что однажды всё это дерьмо может всплыть и тогда всё будет хреново.       — Но это ведь произойдет не прямо сейчас, так? Какое мне дело до того, что будет потом? — он пожимает плечами так, будто это его не касается.       — В смысле какое дело? Ты думаешь, они всё это так оставят? Они не закроют на это глаза. Начнется расследование, они будут искать. Сначала улики, потом нас, потом…       — Они будут искать нас только в том случае, если мы где-то обосрались, а мы всё сделали чисто. Уж поверь.       — Я к тому, что… — у меня в голове не укладывается, — черт, Эйдан, ты будто не понимаешь. Я говорю про будущее.       — Нахуй будущее. Тоже будешь мне загонять ту же хрень, что и мой старик? Избавь меня от этого дерьма, ладно, дружище? — он откидывается на спинку кресла и отворачивается к окну.       — Эйдан, но ты ведь…       — Я не хочу жить будущим. Я хочу жить сейчас. Тема закрыта, — он перебивает меня и говорит твердо. Так твердо, что меня это бесит.       — Ну ты и козел, мать твою.       Через две с половиной мили звонит мой телефон, и моё сердце противно ёкает. На экране высвечивается имя Чарли, и тот вечер в доме Лэнгдона всплывает в моей памяти мертвым грузом. Тело его мертвого отца, ночь, когда мы его закопали и неописуемое чувство вины, накрывающее меня с каждым гудком.       — Черт, — я таращусь на экран, на его имя и не могу найти в себе силы, чтобы принять звонок.       — Снова он? — Эйдан спрашивает равнодушно.       Чарли звонит уже не в первый раз. После того, как мы покинули Белвью, он звонит мне уже пятый раз подряд. И в пятый раз я делаю вид, будто его не существует. Будто и меня тоже не существует.       — Я должен ему ответить.       — Может, не стоит?       — Это не может продолжаться вечно, — я клацаю по экрану телефона и прижимаю трубку к уху, первое, что я слышу, это встревоженное дыхание Чарли и его знакомый голос.       — Кай? Привет.       Воспоминания о том, как мы с Чарли стояли в подвале дома Лэнгдонов, как мы прикасались друг другу, пока его отец снимал нас на камеру, тут же возвращаются мелкими флешбеками.       — Привет, Чарли.       — Слушай, ты моего отца не видел?       — Нет, а должен был? — короткая ложь, чтобы в очередной раз спасти свои маленькие секреты.       — Он третьи сутки не отвечает на звонки. Я боюсь, что с ним могло что-то случиться, Кай, — его голос такой напуганный, что мне становится его до боли жалко, — последнее, что он написал мне это то, что он уехал в Денмарк. Но зачем? Родительский дом давно продан. Что ему могло там понадобиться?       Черт. Зря мы написали про Денмарк.       — Прости, Чарли, я не видел его. С тех пор, как ты уехал, мы с ним не общались.       — Да? А он говорил, что ты к нему заходишь, что вы как раньше собираетесь у нас.       — Чарли, я перестал к нему ходить и ты сам знаешь почему. Он сказал так, чтобы тебя не расстраивать наверняка. Я не видел его больше полугода. И сказать по правде, у меня нет такого желания.       — Я просто думал, что… — Чарли дрожащее дышит в трубку, а потом всхлипывает, делает длинную паузу, — думал, что может, ты сможешь сходить к нам домой, проверить, всё ли с ним в порядке. Я тут застрял немного, смогу приехать только в конце недели.       А я стискиваю зубы, потому что меня самого накрывает всё это дерьмо. Я закрываю динамик, прижимая к себе телефон и пытаюсь глубоко вздохнуть, прежде, чем ответить ему. Пальцы еще сильнее вцепляются в руль. Дорога кажется бесконечной. Пауза затягивается, а Чарли вновь переспрашивает.       — Я могу попросить тебя об этом, Кай?       — Конечно, Чарли. Я схожу к нему, — еще одна короткая ложь и мне становится сложно дышать.       — Спасибо, Кай. Спасибо тебе. Я буду ждать от тебя звонка, хорошо?       — Конечно, хорошо, — я кладу трубку и прибавляю газа. Хочу убраться от этих воспоминаний как можно дальше.       — Что он сказал?       — Попросил сходить к ним домой и проведать его. Черт. Ненавижу ему лгать. Он этого не заслужил, — мертвое лицо Лэнгдона не выходит у меня из головы, его слова, тот вечер, когда всё произошло. Мне кажется, будто я до сих пор ощущаю то, как он обнимает меня, как сжимает меня в своих руках этой привычной мертвой хваткой, в которой я чувствовал себя, как в тисках и из которой не мог вырваться, как бы этого не хотел, — он не собирался на меня нападать. Он не нападал на меня в тот день.       — О чем ты?       — Он просто хотел, чтобы я успокоился. Он не собирался ничего со мной делать. А я заорал от паники, как только почувствовал его руки на своих плечах. Я всегда кричал, когда он так делал. Всегда. А в тот день я закричал просто по привычке, но он не собирался ничего со мной делать. Понимаешь?       — А, ты хочешь сказать, что я убил его зря?       — Я не знаю. Но он не собирался ничего делать. Он был напуган. И я тоже.       — Какая разница? Он был ублюдком. Этих уродов надо валить пачками. На твоём месте я бы сжег его еще, будучи ребенком и ни на секунду бы не пожалел об этом решении, — Эйдан швыряет окурок в окно, задирает солнцезащитные очки на макушку, переводит на меня мятный взгляд и говорит: — знаешь, в чем твоя проблема? В том, что ты привык быть жертвой. Привык прощать и жалеть людей, которые сломали тебе жизнь. Ты, блять, совсем спятил?       Когда Эйдан говорил, в его голосе я не слышал ничего, кроме злобы. Такой глубокой злости, которая затаилась в нем уже давно и которая вела его всю его жизнь. Говоря обо мне, он говорил о своей собственной злости и о своих собственных врагах. О тех людях, которым сам не смог отплатить за сломанную жизнь, и это было ощутимо в каждом сказанном им слове.       — Да эти долбанные выродки гореть должны, все до последнего! И будь я нахер проклят если позволю хоть одному гребаному мудаку посмотреть на тебя, как на жертву! — он тычет в меня пальцем, его глаза горят привычным огнем, — я никому из них не позволю этого. И ты не позволяй!       — Ха-ха-ха… — а мне почему-то становится до безумия смешно, я сам даже не знаю почему. Наверное, от трагичности ситуации.       — Над чем ржешь, тупица?       — Знаешь, если бы я встретил тебя лет в десять, с твоим этим огнем в голове, бесстрашием и безумием, наверное, моя жизнь была бы совсем другой. Наверняка, я бы не попал ни в одну из тех ситуаций, в которых, в конце концов, оказался. Они бы просто со мной не успевали бы происходить. Ты бы прилетал весь такой без тормозов и сносил бы всем бошки, и нас стороной обходил бы весь проклятый Грин-Бей, ха-ха...       — Можешь ржать сколько тебе влезет, но твоя жизнь и, правда, была бы другой, если бы я там был.       — Ты очень похож на моего брата, но он был слишком занят, чтобы постоянно быть рядом.       — Я никуда не исчезну, Кай, — Эйдан прикасается к моей руке и на его лице появляется эта заботливая улыбка с ямочками, которые я до безумия обожаю.       Через четыре часа мы пересекаем Гранд-Форкс, что находится в Северной Дакоте. Маленький, солнечный городок с открытыми видами и бескрайними просторами, с запахом свежей выпечки и жареного картофеля, тянущегося прямиком из Нортсайдского кафе, располагающегося на десятом авеню.       Этот убитый у мотеля мужик до сих пор не выходит из моей головы, но я перестал оборачиваться по сторонам. Эйдан говорит, чтобы я выкинул из головы это дерьмо и не грузил нас обоих. Всё еще не понимаю, как он может оставаться таким спокойным после того, что сделал.       Когда я захожу в супермаркет, между полками с консервированными супами и банками с тунцом мне мерещится чертов Лэнгдон. Он стоит там и разочарованно качает головой так, будто это я виноват в том, что он сейчас лежит зарытый в лесу недалеко от озера Салливан-Спрингс. Я стою, как вкопанный и боюсь пошевелиться, но когда я зажмуриваюсь и вновь открываю глаза, то там стоит мужчина, просто сильно похожий на убитого Лэнгдона — такой же высокий, с длинными светлыми волосами, в очках в золотой оправе и похожими чертами лица. Господи, я что, с ума схожу? Наверняка это из-за того, что я не выспался толком.        Выйдя наружу, я не нахожу Эйдана. Оглядываюсь по сторонам, но вокруг ни души. Достаточно рано, поэтому народу по минимуму, изредка кто-то заходит в супермаркет и изредка из него кто-то выходит. Парковка пуста, на ней стоит только наш припаркованный старый додж восемьдесят шестого и еще один минивэн белого цвета. Сухие листья срывает порывом ветра, и они летят мне под ноги, остальные с шелестом проносятся вперед и разлетаются по парковке. Может, он просто отошел?       Бумажный пакет набитый куриными джерками, закусками и газировкой закидываю в багажник. Беру банку содовой, сажусь на капот, ставлю ее рядом, достаю одну сигарету из пачки Эйдана «Бенсон и Хеджес». Сигаретная бумага приятно тлеет между пальцев, а в воздухе пахнет табаком и осенью. Наконец-то, запахло осенью. Отчего-то я не люблю проклятое лето, еще ни одно лето не принесло мне ничего хорошего. А учитывая, что это лето было моим последним, то уже и не принесет ничего. В какой-то степени это приносит малую долю спокойствия.       Задираю рукав толстовки, чтобы посмотреть на часы, но их нет. Эйдан забрал их у меня еще на крыше мотеля, когда мы таращились в небо, а он сказал, что и так обо всём знает. И почему он не сказал мне об этом?       Достаю телефон. С момента последнего звонка Чарли прошло почти четыре часа. Нужно позвонить ему и снова солгать. Но я кручу чертов телефон в руках и не могу на это решиться. Я включаю его, залезаю в телефонную книгу, жму на его номер, а затем сбрасываю, потому что мне хочется разрыдаться, а если он услышит меня таким, то всё поймёт. Поймет, что я ему лгу.       — Господи. Да возьми ты себя в руки, кретин! — я скуриваю вторую сигарету, за ней третью, снова набираю его контакт и пытаюсь глубоко дышать. Длинные гудки режут уши.       — Да, Кай, я тебя слушаю, — Чарли поднимает трубку почти сразу, значит, всё это время он ждал моего звонка.       — Э… — а я не знаю, с чего начать. Чертов ком снова встает поперек глотки, и я не могу выдавить из себя ни слова лжи.       — Кай? Ну что там? Он дома? Скажи, что с ним всё в порядке, пожалуйста.       — Чарли… он… — дыхание спирает, а этот проклятый секрет приходится сдерживать, прикладывая неимоверную силу, — мне никто не открыл. Света в доме тоже не было.       — О, Боже… — его голос звучит обезнадежено, он делает длинную паузу, видимо для того, чтобы справиться с эмоциями, — Господи, с ним точно что-то случилось. Мы созванивались почти каждый вечер, а теперь…       — Чарли. Прошу, успокойся, может, всё не так плохо, может он действительно в Денмарке, может… — я пытаюсь придумывать на ходу причины, в которые бы сам не поверил при всём желании, а в ответ слышу лишь короткий всхлип и тяжелое дыхание.       — Спасибо, Кай… — он снова делает эту длинную паузу, а затем говорит, — я подожду до завтра и буду звонить копам. Я приеду в Грин-Бей, Кай, мы могли бы встретиться там.       А я не знаю, как ему сказать то, что меня там уже нет, и никогда не будет. Он ведь тоже не знает о моем состоянии, о том, что я подыхаю, он ничего этого не знает и что-то мне подсказывает, что сейчас ему знать об этом не стоит. Это добьет его окончательно. Меня бы добило. Поэтому вместо того, чтобы сказать правду, я говорю:       — Я решил ненадолго уехать из Грин-Бей. Ну, знаешь, сменить обстановку. С отцом находиться невозможно. Вряд ли мы сможем увидеться, Чарли.       — Надолго?       — Нет, — я мотаю головой, а мне хочется рыдать, — скоро я вернусь домой. Очень скоро.       Когда я говорю это, меня окончательно накрывает нахлынувшими эмоциями, я зажимаю рукой динамик и начинаю рыдать, как проклятый. Чарли что-то говорит мне в трубку, но я уже не слышу, что именно. Ко мне возвращается эта жалость, бесконечное сожаление обо всём на свете, вина и такая тяжелая тоска, что я едва могу ее выдерживать. Мне хочется лечь на землю и исчезнуть, раствориться в ней, будто меня никогда и не существовало.       — Кай? Ты меня слышишь, Кай?       — Мгм, — я стискиваю зубы и сдавленно выдавливаю из себя, — я так устал, Чарли. От всего, Господи.       — Понимаю тебя, твой папаша не подарок, — он шмыгает носом и выдыхает, — ладно, слушай, мы можем созвониться еще? Если вдруг что-то прояснится.       — Да, разумеется, Чарли.       Я кладу трубку и жалею о том, что позвонил ему. Жалею вообще о том, что поднял чертову трубку в первый раз. Ведь с этого момента мне придется лгать ему постоянно. Если бы я просто исчез из его жизни, всем было бы только проще.