До смерти

      «Эйдан»              — Мы были там, — Кай пялится на экран телевизора так, будто пытается вспомнить лицо давно забытого человека.       По телевизору крутят новостной репортаж о смерти Нила Симонса. А я закатываю глаза и снова вспоминаю это дерьмо.       — Блять, — затягиваюсь так глубоко, как могу.       — Следствие полагает, что это было преднамеренное убийство, — женский голос вещает с телеэкрана, что Нила Симонса прихлопнули, но никто не знает, кто это был.       — Эйдан, мы были там, — он смотрит на меня вопросительно и удивленно одновременно, а выражение его лица всё такое же, как и мгновение назад, будто он пытается что-то вспомнить, но не может.       — Выруби нахер этот гавёный телек. — я забираю у него пульт и переключаю канал. Теперь вместо новостей нам показывают рецепт свиного кацудона на канале азиатской кухни. Моей матери бы понравилось, — это что, вопрос или утверждение?       — Эйдан? Я помню, что мы там были, какого хуя?       — Что еще ты помнишь? — я тушу окурок в пепельнице в виде маленькой лодочки и перевожу на него взгляд. Вот и начались охуенно неловкие вопросы. Как-то слишком быстро.       — Эйдан, расскажи ему правду. Расскажи, как он сжег этого бедного парня.       — Помню, как мы смотрели на огонь, помню, как мы смотрели, как он горит. Он кричал, как сумасшедший, а мы просто стояли и таращились на него. Какого хера происходит? Что с ним произошло на самом деле? Мы имеем к этому отношение?       — Это всё?       — Всё, а там было что-то еще? Расскажи мне, Эйдан, — он садится напротив и заглядывает прямо в мои глаза, а я тянусь за следующей сигаретой.       — Ничего там не было. Мы просто… просто были свидетелями, ясно? Мы ничем не могли ему помочь.       — Тогда почему нас не вызывали на допросы? Почему копы у нас ничего не спрашивали?       Ой блять, как душно внезапно стало. Ну зачем ты так рьяно пытаешься докопаться до правды. Она ведь тебе даже не понравится.       — Эйдан, он сам решит, что делать с гребаной правдой, просто скажи ему.       — Почему они нас не вызывали? — он толкает меня в плечо и снова смотрит таким взглядом, будто у нас неприятности, — я же вижу, что ты что-то скрываешь от меня, Эйдан! Пожалуйста, прекрати это. Скажи мне правду.       — Какую правду ты хочешь услышать, Кай?       — Что произошло с Нилом? — его испуганные глаза смотрят на меня почти умоляюще, а я понимаю, что эта правда его убьет. Ну и какого хера мне делать?       — Боже, да скажи ему всё, как есть.       — Пожалуйста, Эйдан.       — Это я сжег этого тупого качка, — маленькая ложь, лишь бы он не винил себя.       — Ты что, спятил, Эйдан! Ты должен был сказать ему правду, осел! Извини, но эта правда его сломает. Он не такой сильный, как я.       — Да какая к херу разница? Тебе своего дерьма мало!?       Его глаза становятся в два больше, он открывает рот, пялится на меня, хочет что-то сказать, но из него не выходит и звука. Перепуганные голубые глаза бегают по моему лицу, по комнате, заглядывают в окна и пытаются осознать услышанное.       — Это что, шутка такая нахер!?       — Я на клоуна, блять, похож что ли!? — чиркаю зажигалкой, снова и снова, — сказал же, мать твою, я его сжег. Или ты хотел какую-то другую правду?       — Но… Господи, нахрена? Нет, он был тем еще форменным козлом и носил эти дрянные зауженные джинсы, но черт... тебе-то, зачем это было нужно?       — Да не планировал я убивать его. Хотел спалить его тачку, как ты и хотел. Но… — затягиваюсь, перевожу на него взгляд, — когда тачка гореть начала, оказалось, что он в машине спал, и он, в общем, не смог выбраться. Это вышло случайно. Никто не знал, что он там находился.       — Я ушам своим не верю, — Кай садится на край постели и пытается всё обдумать, — весь Грин-Бей уже об этом дерьме знает. Нас будут искать, ты вообще в курсе?       — Ага, если смогут это доказать.       — Господи, Эйдан, какой же ты у меня бестолковый.       — Я боюсь за тебя, Эйдан, — Кай говорит это как-то прощально, так, будто за дверью нашего номера уже стоят копы, готовые нацепить на меня наручники, скрутить и увезти на пожизненное.       — Сейчас всё хорошо, — я оставляю, наконец, чертову зажигалку в покое и откидываюсь на спину.       Пялюсь на потолочные плитки. В этом номере их тридцать шесть, если считать с закутком в прихожей. Я пересчитал. Они здесь в два раза больше, чем в том номере, где был выход на крышу. Зато в этом номере выхода на крышу нет, поэтому на ночь мы остаемся внутри. Кроме того, с наступлением осени стало довольно прохладно лежать на бетонной крыше. А еще тут телефон находится прямо в номере и не нужно ходить пешком до администратора.       Кай со скрипом двигается ближе и садится рядом, смотрит на меня таким несчастным взглядом, что мне плакать охота, честное слово.       — Что ты будешь делать, когда меня не станет?       — Я не планирую так далеко, ты же знаешь.       — Давай попланируем, — Кай ложится рядом и закидывает на меня одну свою руку.       — К чему это всё, Кай?       — Я хочу быть уверенным, что с тобой всё будет в порядке.       Сказать тебе по правде, я ненавижу думать о своём будущем потому, что знаю, что у меня его нет. Тем спасением на маяке Грасси-Айленд, Кай подарил мне несколько месяцев жизни, но больше я не возьму. В душе я понимаю, что мы уйдём с ним вместе, как бы он не хотел, чтобы я жил дальше.       — Со мной всё будет в порядке, — я нежно улыбаюсь ему, а сам в это не верю. Никогда не верил.       — Я знаю, что ты мне лжешь. Ты ведь даже не постараешься жить.       Мне больно видеть его в таком упадочном настроении, а потому я только улыбаюсь ему и говорю, что со мной точно всё будет в порядке. Точно-точно, поверь мне на слово. Я постараюсь сделать более убедительный вид, будто у меня и, правда, всё будет хорошо.       Он двигается еще ближе и кладет свою голову мне на грудь, волосы, пахнущие миндальным маслом, касаются моего лица, а я снова до боли сжимаю свои пальцы, лишь бы не трогать его.       — Пообещай, что будешь жить, Эйдан.       — Я не даю таких тупорылых обещаний. Я что, идиот? — я убираю прядь его волос со своего лица, а он трется щекой о мой подбородок.       — Даже если это будет моим последним желанием? — Кай поднимает голову и смотрит на меня умоляюще, его взгляд бегает по моему лицу, останавливается на моих губах.       — Я не куплюсь на это дерьмо, ты не можешь просить меня об этом, Кай.       — Ты неисправимый засранец, знаешь? — Кай двигается еще ближе, проводит своим носом по моей щеке, а этот проклятый огонь начинает разгораться снова.       — Если ты решил снова ко мне пристать, лучше не стоит. Сдержанность не мой конек, ты же знаешь.       — Прости, — он отодвигается от меня чуть дальше, подкладывает руки себе под голову и глядит на меня с этим странным блеском в глазах.       Голубые волосы, спадающие на глаза, кажутся бирюзовыми в свете прикроватного ночника. Его зрачки становятся огромными, а я смотрю на него как на маленькую фарфоровую чашечку, к которой даже не могу прикоснуться, потому что иначе я ее разобью.       — Зачем ты это делаешь, Кай? Ты ведь боишься меня.       — Ну, знаешь… — он снова прикасается к моим волосам, наматывает длинные пряди на указательный палец, — тебя сложно не хотеть. Я никого в жизни не хотел, в том плане, что… ну, ты понял. Элен Митчел не в счет, ее я не хотел, от нее мне нужно было принятие, признание, что-то такое… а ты… клянусь Богом, не думал, что успею почувствовать что-то такое прежде, чем отправиться на тот свет. Это же, блять, чудо.       — Тебе не приходило в голову, что ты не зря меня боишься? — я двигаюсь к нему чуть ближе, прикасаюсь к его руке, заглядываю в его глаза и говорю, не моргая: — я могу поиметь тебя прямо сейчас, и ты ничего не сможешь сделать. Я могу придушить тебя и ты не будешь сопротивляться. Ты ведь знаешь, что я могу. Зачем ты меня провоцируешь, Кай?       — Эйдан, прекрати кошмарить бедного парня.       — Ты ходишь по охуенно тонкому льду, Кай.       — Я знаю это, — он по-прежнему не отводит от меня глаз, его взгляд всё еще упирается в мои губы.       — Что именно тебя пугает? Ты постоянно удираешь в страхе, чего конкретно ты боишься? Что я нападу на тебя?       — Лэнгдон постоянно скручивал мне руки либо делал так, чтобы я вообще не мог двигаться. Привязывал к постели, связывал, у него на это фетиш был или вроде того. Меня не пугает секс, меня пугает до безумия то, что я не смогу двигаться, будто я не могу ничего контролировать. Как-будто я себе не принадлежу, понимаешь? Когда ты меня хватаешь, я улетаю в то старое состояние, и меня накрывает эта дикая паника сама по себе.       — Вот как… — всё встает на свои места. Что ж.       — И всё равно, не смей его трогать, Эйдан.       — Поможешь мне кое-что сделать?       — О чем ты? — Кай смотрит на меня настороженно, а я тянусь вниз, подбираю с пола банный халат, вытаскиваю пояс и протягиваю ему.       — Если связанным буду я, ты ведь не будешь бояться?       — Ха-ха-ха… серьезно? Ты мне позволишь?       — Почему нет? — я вручаю ему пояс и протягиваю руки вперед, — делай, что хочешь.       Кай берет меня за запястья и очень крепко перетягивает их поясом от банного халата, заводит мне за голову, а потом еще несколько раз перевязывает вокруг кроватных перекладин. Они так крепко перетянуты, что почти сразу начинают неметь. Я пытаюсь дернуть ими, но они намертво привязаны к постели. Кай говорит, что сам я не выберусь, потому что это особый узел. Говорит, что он научился вязать их после того, как десятки раз видел то, как связывал его Лэнгдон.       — Как ощущения? — спрашивает, когда заканчивает с узлом.       — Я уже и забыл, что это такое чувствовать себя беспомощным.       Кай встает с места и садится на меня сверху, окидывает взглядом и наклоняется к моему лицу, я тянусь к его губам. Мягкие голубые пряди волос щекочут шею, теплота его кожи снова пробуждает этот проклятый огонь. Я не отрываюсь от его губ. Его руки скользят по моей шее, по ключицам, залезают под халат. Я уже давно не чувствую свои руки, но меня это почти не волнует.       — У тебя такое дурацкое выражение лица, Кай, ха-ха…       — Заткнись!       Я целовался с ним до тех пор, пока мои губы не начинали неметь. Про посиневшие руки я давно забыл. Я мог прикасаться к нему лишь губами, и это было невыносимо. Я чувствовал, как покалывают онемевшие пальцы из-за того, что я не могу его коснуться. А он спускается ниже и прикасается горячими губами к моей груди, затем к животу, затем еще ниже, я откидываю голову назад, закрываю глаза и погружаюсь в горячее, жгучее желание с головой.       Когда он снял пояс с моих рук, они окончательно посинели и напоминали больше руки человека, который только что утонул или вроде того. Это было ужасно. Я тру онемевшие запястья, пытаясь восстановить кровообращение. Кай ложится рядом, снова подкладывает руки себе под голову и смотрит на меня с какой-то любовью. Его голубые глаза блестят и глядят на меня с нежностью.       — Это определенно того стоило, — я кручу посиневшее запястье до хруста в костях.       Я так и не смог уснуть до самого утра. Всё таращился на него во сне и думал над тем, что я начал относиться к нему иначе, чем пару дней назад. Совсем иначе. С какой-то стороны это пугало, ведь никто до него не отвечал мне взаимностью и что делать с этим дальше, хер его вообще знает. Я ведь не могу всё испортить?       — Еще как можешь, Эйдан. Тебе для этого даже стараться не нужно.       — Почему ты так против?       — Взгляни в глаза правде. Этот паренек и так пережил всякое дерьмо. Всё, что ты можешь, это только приумножить его проблемы. Думаешь, он этого заслуживает?       — И что ты мне предлагаешь?       — Уверен, твоя любовь разрушает всё так же, как и твоя злость, Эйдан.       — С чего ты в этом так уверен? Я никогда не любил, откуда тебе знать?       — Потому что я знаю тебя. Я знаю, какой ты.       — И что с того? — сажусь на подоконник, достаю сигарету из пачки, прикуриваю. Снаружи пахнет осенью и сухими листьями, запахом моторного масла и дешевым стиральным порошком. Парочка, стоящая на парковке, целуется. Из стаканчика с кофе, оставленного ими на крыше машины, струится горячий пар, — дай мне хотя бы шанс. Не порти мне всё, пожалуйста. Хотя бы раз. Я не прошу о большем.       — Разве я могу тебя остановить?       С утра он снова просыпается, не узнавая место, в котором находится. Эти его приступы случаются всё чаще. Кай говорил, что чем дальше, тем их будет лишь больше, до тех пор, пока он не забудет всё. Это уже началось?       — Помнишь меня? — спрашиваю осторожно, держусь на расстоянии.       — Нет, что я здесь делаю? — он в ужасе оглядывается по сторонам, на себя, на меня, пытается вспомнить, — где я? Ты еще что за хер?       А я раз за разом предлагаю вернуться ему на знакомый маяк. Странно, но когда он думает о нем, то воспоминания странным образом возвращаются к нему снова. Будто маяк является своего рода отправной точкой, к которой он возвращается всякий раз, когда теряется в своей собственной голове. Как якорь.       — Закрой глаза, Кай, вернись на маяк Грасси-Айленд. Ты его помнишь?       — Маяк?       — Закрой, блять, глаза и вернись туда. Я тебе ничего не сделаю.       Кай послушно закрывает глаза, бродит по своей голове какое-то время. Я успеваю выкурить две сигареты, прежде, чем он называет меня по имени.       — Эйдан?       — С возвращением.       — Черт, это происходит всё чаще.       Его время уходит всё быстрее. Принимать это страшно. Страшно, в конце концов, остаться одному на проклятом маяке. На нервах закуриваю третью сигарету.       — Мы должны поспешить, Кай, у нас долгий путь.       К вечеру мы пересекаем всю Северную Каролину и оказываемся в Биллингсе — крупнейшем городе штата Монтана. Решаем остановиться в одном из мотелей на отшибе, потому что так дешевле. Кроме того, состояние Кая оставляет желать лучшего. В дороге мы несколько раз останавливались из-за его головокружений и мигрени. Всякий раз, когда это происходит, мне становится страшно. Страшно, что с каждым днем он будет всё меньше узнавать меня в лицо, страшно, что наши общие воспоминания превратятся в пыль.       — Что значит, у вас нет семейных номеров? — противный, скрежещущий, но такой знакомый голос за моей спиной. Я пытаюсь его вспомнить, но у меня не выходит.       — Прошу прощения за неудобства. Я вполне могу предложить Вам некоторые наши другие варианты.       — На сайте было сказано, что у вас осталось еще пять номеров. Какого черта? Позовите администратора. Что за беспредел?       Я оборачиваюсь и смотрю ей в спину, знакомый голос будит во мне какие-то старые воспоминания. Волосы скручены и заплетены в пучок на голове. Противный голос кажется еще более мерзким, чем раньше. Я знаю ее. Синее платье в крупный горошек достает ей до колен. На руке болтается сумка с вещами. Ростом она, почему-то, ниже, чем я ее помню. А может это просто я тогда был слишком мал?       — Ну что там? Сколько нам еще здесь стоять?       — Скажите, вы бронировали номер?       — Нет, но вашем сайте была информация… — ее противный голос доводит меня до мурашек. Такой знакомый, такой, будто я сам оказался далеко в прошлом.       — Эйдан? Ты чего застрял? Идем? — Кай дергает меня за рукав пальто, а я не могу оторвать взгляда от этой сучки.       — Как Вас зовут?       — Миссис Глиссан. Элиссон Глиссан.       Старая сука Глиссан, выходит, вся ее поганая семейка тоже здесь? Лукас тоже? Где этот выродок? Я оглядываюсь по сторонам в его поисках. Мой взгляд упирается в семейную пару, в детей, бегающих по залу, в брошенные на полу сумки, в парня с рюкзаком за плечами, в кофемашину и автомат с шоколадными батончиками. В парочку, сидящую на скамейке, мужчину в шляпе, проходящего мимо меня и в администратора, который пытается объяснить этой безмозглой овце, что семейные номера заняты. Если здесь есть она, значит, здесь должен быть и Лукас. Они постоянно ездили куда-то всей семьей.       — Эйдан? Ты меня слышишь?       — Отнеси сумки в номер, Кай, я скоро подойду, — я говорю, не глядя на него. Огонь в голове начинается разгораться всё сильнее.       — Эйдан, хватит об этом думать. Прекрати, мы снова влипнем в дерьмо, хватит!       — Я должен его найти, — я делаю шаг вперед, а языки пламени будто обжигают изнутри мою черепную коробку.       — Это очень просторный номер на троих. Внутри есть выход на террасу.       — Ладно, — старуха Глиссан недовольно фыркает, — скидки, конечно же, не будет?       — Простите, акция не распространяется на этот номер.        Им дают шестнадцатый номерок, в противоположном крыле от нашего. А в моей голове проносится лишь одна единственная мысль — как мне удавить этих ублюдков?       — Эйдан, пожалуйста, остановись. Вернись к Каю. Перестань об этом думать.       Как я могу перестать об этом думать, если они прямо здесь? Когда в поле моего зрения появляется Лукас, я едва сдерживаюсь, чтобы не накинуться на него и не раскроить ему башку. Он подхватывает их багаж и несет в номер. А я вылетаю из мотеля, хватаюсь за пачку сигарет и пытаюсь отдышаться. Глазам своим не верю, что эти ублюдки и в самом деле здесь.       — С ними нужно что-то сделать.       — Эйдан, зачем? Ответь мне, зачем тебе это?       — Ты че, тупой блять? Этот выродок давно должен был получить в рыло. А эта старая сука должна была позвонить копам, когда я сидел на привязи в собственном доме, вместо этого она ходила и зубоскалила, они должны за это ответить.       — Ты, в самом деле, думаешь, что месть что-то исправит?       — Конечно, исправит. Этих уродов больше не будет.       — Подумай о пути мира, Эйдан, прошу тебя. Почему ты его так отвергаешь?       — Потому что это не мой долбаный путь. Сколько еще тебе это повторять?!       Я скуриваю сигарету и обдумываю, как лучше всё сделать. Их двое, это проблема. Здесь много народу, это вторая проблема. Их негде прятать, это третья проблема. Но я должен это сделать. Эти ублюдки должны поплатиться.       Весь вечер голос пытается меня отговаривать, а ближе к ночи становится просто невыносимым. Кай постоянно что-то спрашивает, а все мои мысли крутятся только вокруг Лукаса и его тупой мамаши.       — Да что с тобой, твою мать, Эйдан!? Я будто со стеной, блять, говорю!       — Эй, ты чего толкаешься!?       — Ты услышал хоть одно сказанное мною слово? — выражение его лица становится таким, будто он готов меня убить, а я смотрю на него и понимаю, что я вообще его не слышал. Ни единого проклятого слова. Все мои мысли крутились вокруг того, как прибить этих двоих и при этом избежать лишнего дерьма.       — Ты говорил про бельгийские фрикадельки или что-то в этом духе?       — Блять, пошел ты в жопу, Эйдан! — Кай швыряет пульт от телевизора и вылетает из номера, звучно хлопнув дверью. Его дрянной характер это что-то с чем-то. Я таких вспыльчивых говнюков в жизни еще не видел, а повидал я всяких кретинов, уж поверь мне.       — Он не говорил про гребаные фрикадельки. Это была реклама. Реклама по долбанному телеку. Ты совсем выключился.       — Черт… — я откидываюсь на спину, — и как всё-таки выманить эту старую суку?       Я думал об этом еще час к ряду, прежде, чем пришел к нужной мысли. Всё оказалось так просто. Нужно было лишь немного пораскинуть мозгами. Я прикинул время, взял ключи, в моей голове всё выглядело идеально.       После полуночи Кай вернулся, а я всё еще ждал. Ждал подходящего момента. Лучше не посвящать его в это, иначе он всё испортит. Нам же ни к чему лишние истерики? Поэтому прежде, чем действовать, пришлось дождаться, пока он уснет. Голос в голове всё не затыкался. Но меня это мало волновало. Я давно должен был сделать это.       — Остановись, Эйдан, еще не поздно.       — Для меня уже всё кончено и ты это знаешь. Прекрати меня останавливать.