До смерти

      «Кай»       Едва рассвело и мы снова тронулись. Эйдан сказал, что нам лучше не мешкать и поскорее убраться. Я даже позавтракать не успел. Какого черта вообще? Говорит, что у нас и так мало времени, незачем его тратить на провонявшие клопами мотели. Кажется, мы условились не говорить больше о времени.       — С тобой всё в порядке? — я гляжу на него искоса, — ты вчера был словно сам не свой.       — Всё супер, — Эйдан широко улыбается и опускает на глаза солнцезащитные очки, — я успокоился.       — Ты мне скажешь, где ты был этой ночью?       — Что, мы уже вошли в ту стадию отношений, когда ты начинаешь задавать мне вопросы о том, где я был? Серьезно?       Как ни крути, но ведет он себя странно и меня это бесит. Но я стараюсь не обращать на это внимание, потому что он странный сам по себе и мало ли, что взбредет ему в голову.       К обеду мы пересекаем Монтану и оказываемся в штате Вайоминг на территории Йеллоустоуна. Учитывая, что я вижу всё в последний раз, мы решаем сделать остановку у Йеллоустоунского национального парка, поглядеть на гейзеры, пожрать стейк, приготовленный «по-куриному» и поставить воображаемую галочку, что я здесь был. Девчонка-экскурсовод приглашает нас в бар «Баффало Билла», а затем посмотреть на родео, которое они проводят в рамках какого-то там фестиваля, название которого я даже не запомнил. Мы соглашаемся на всё и тратим на это почти целый день.       К вечеру, порядочно накидавшись кленовыми «Ван Флитами» я отказываюсь куда-либо ехать. Эйдан говорит, что мы можем снять очередной дрянной мотель, но он бы предпочел переночевать под звездами. Звучит прекрасно. Соглашаюсь, не раздумывая, мысленно вычеркивая и этот пункт из своего пресловутого списка последних желаний. Мы паркуем машину недалеко от Блафф Пойнт, рядом с двадцатым шоссе. Слева от нас раскинулся мрачный лесной массив, справа бескрайняя гладь Йеллоустоунского озера. Небо такое чистое, что видно буквально каждую звездочку, даже самую крошечную. Луна висит так низко над головой, что кажется, будто ее можно потрогать рукой, если достаточно дотянуться.       Я втягиваю свежий еловый запах и протягиваю руку вверх. Эйдан лежит на крыше доджа со мной рядом и глядит на меня с какой-то особо нежной заботой, от которой мне становится тепло. Я поворачиваю к нему голову и не могу оторваться от его глаз, которые в свете луны кажутся холодными.       — Спасибо, Эйдан.       — За что? — он так удивляется, когда спрашивает, будто не понимает.       — За то, что ты рядом.       — Ты меня спас. Тебе не за что меня благодарить, Кай.       Подкладываю руку под голову и смотрю в ночное небо. Странно, но находясь с Эйданом рядом, я всё реже думаю об оставшемся времени. Когда я с ним, я не спешу. Я беру его за руку и наслаждаюсь каждой минутой, каждым мгновением, без сожаления, что моё время уходит. Наконец-то, без сожаления. Будто так оно и должно идти. Я перестаю по привычке смотреть на запястье, где еще недавно были часы. Выходит, что это и есть принятие? Та последняя стадия, про которую говорил Патрик. Это спокойствие, несмотря на то, что я умираю и есть принятие?       — Кажется, это моя самая спокойная ночь за всё время.       Эйдан прикасается губами к моему лбу и кладет свою голову мне на плечо. Мои пальцы запутываются в его длинных волосах. Где-то вдалеке ухает сова, а может кто-то другой на нее похожий. Изредка вдалеке проезжают машины, а ветер шелестит еловыми ветками. Странный стук на фоне, будто доносится из-под земли. Я поворачиваю к нему голову и прислушиваюсь. Закрываю глаза, когда он прекращается, а потом он возобновляется снова. Стук, а после него непонятное мычание, словно кто-то заскулил.       Открываю глаза и смотрю в лицо Эйдана. В его глазах страх. Он сжимает губы и не отводит от меня взгляда. Стук становится громче. Мычание тоже. Я не понимаю, какого черта, но привстаю, чтобы прислушаться.       — Ты слышишь это?       — О чем ты? — делает вид, будто не понял, о чем я говорю.       — Стук, ты слышишь стук? — я оборачиваюсь по сторонам, — это из машины. Какого черта…       — Твою мать…       — Ты ведь слышишь?       Этот звук доносится из багажника. Глухой стук и тихое мычание. Я слезаю с крыши и подхожу ближе, а когда собираюсь открыть багажник, Эйдан хватает меня за руку и останавливает.       — Лучше не стоит.       — Почему? Что там? — когда я спрашиваю, мычание становится еще громче, и я понимаю, что там внутри кто-то есть, — кто там, Эйдан?       — Пообещай, не заводиться, ладно?       — Черт, Эйдан, какого хуя!? — его интонация и проклятый вопрос выводит меня из себя. Я охренительно погорячился, сказав, что это ночь будет самой спокойной.       Когда я открываю багажник, в нем лежит какой-то парень во всём черном. Ноги и руки перетянуты изолентой, рот и глаза заклеены. Ноги примотаны к бедрам. Руки примотаны к груди. Он даже пошевелиться толком не может. Когда я его вижу, у меня кружится голова, а ноги едва держат. Я опираюсь руками о багажник и пытаюсь глубоко дышать. Эйдан гладит меня одной рукой по спине, предлагая мне успокоиться.       — Да пошел ты в жопу со своими предложениями, Эйдан! — я отталкиваю его руку, тычу в него пальцем, — какого хера он делает в нашем багажнике, ты не хочешь мне объяснить!?       — По плану он должен быть мертвым, — он оглядывает паренька мельком, добавляет спокойно: — живучий ублюдок попался.       — Ты что, совсем спятил, сукин ты сын!? — я кричу, потому что не могу справиться с нахлынувшими эмоциями, а этот парень мычит еще громче прежнего, — кто это вообще такой!?       — Один мудак из прошлого. Сначала я хотел хлопнуть твою старуху, но потом передумал, — Эйдан обращается к типу в багажнике, шлепает его рукой по щеке, а тот от страха вздрагивает, — твоё исчезновение будет для старой суки куда большим наказанием, как по мне.       Я стою, как вкопанный, вцепившись в багажник, и ума не приложу, какого черта со всем этим делать. Сердце гулко гремит в ушах, а мне кажется, что я задыхаюсь от этого стресса. Эйдан спокойно облокачивается о машину и закуривает. Парень не перестает мычать и дергаться, как сумасшедший.       — Кто он, Эйдан?       — Лукас Глиссан.       — Что он тебе сделал?       — Он был козлом.       — Это не причина.       — Разве? Для Нила Симонса это было достаточной причиной.       — Черт, Эйдан… да как так вообще? — я тянусь к этому парню, тянусь к изоленте на его глазах.       — Может не стоит?       — Что ты с ним будешь делать? — мой голос дрожит, я боюсь за этого парня, но еще больше я боюсь за Эйдана и за то, что будет после всего, что произошло.       — А сам как думаешь? — он глубоко затягивается, сигарета загорается оранжевым блеклым светом и тут же гаснет.       — Ты убьешь его?       — А, по-твоему, его можно оставлять в живых?       — Ммм… мгм… мгм… — парень начинает неистово брыкаться, когда слышит это, а мне становится его жалко. Не знаю, что он там натворил, но это было неправильно. Всё это.       — Если не охота смотреть, отойди в сторонку, Кай, — он тушит недокуренную сигарету и подходит к багажнику, берется за уголок клейкой изоленты и срывает с его глаз. Тот безумно смотрит на нас обоих, в глазах стоит такой ужас, что его всего трясет. По щекам текут слезы, лицо не выражает ничего, кроме страха. Но по взгляду видно, что этот парень узнал Эйдана в лицо.       — Господи, Эйдан, ну зачем… зачем… зачем…       Эйдан хватает его за ноги и пытается вытащить из багажника. Тот с хрустом падает на землю и начинает мычать еще громче.       — Не будет у тебя никакого последнего слова, козлина, — он пихает перемотанного изолентой парнишку в бок, а тот мычит еще громче.       — Может есть какой-то другой выход, Эйдан?       — У него и таких же, как он уже был другой выход, они им не воспользовались. Верно я говорю, Лукас? — он снова склоняется над ним и шлепает его по лицу, — он знает, что я прав.       — Господи, Эйдан, нас поймают. Нам пиздец, я обещаю, нам пиздец.       — Лучше погаси фары и возьми лопату, Кай, я сделаю всё остальное.       Когда я сажусь обратно в машину, Эйдан берет за ноги паренька и тащит его за собой вглубь леса. Я вырубаю фары, беру лопату, которую мы забрали из дома Лэнгдонов после того, как закопали его недалеко от озера Салливан-Спрингс и иду следом, потому что слишком боюсь оставаться с этими мыслями наедине. На секунду мне приходит в голову мысль, что если лопата так и останется лежать у нас в машине, то нам придется пользоваться ею снова и снова. Как спрятанный за пазухой пистолет, которым ты обязательно воспользуешься, потому что взял его с собой. Это словно игры с судьбой. Паренек мычит и скулит, как сумасшедший, а я всё еще не могу справиться с жалостью к нему.       Мы уходим в самую глубь достаточно далеко от основной дороги. Так далеко, что отсюда даже не видно Йеллоустоунского озера. Эйдан тащит его по сухим веткам, по еловым иголкам, а он не перестает мычать. Я иду следом, волоку за собой лопату и снова оглядываюсь. В такие моменты мне кажется, будто за нами наблюдает кто-то еще.       — Да закрой ты свою пасть! Я не остановлюсь! — Эйдан нервно кричит, но я понимаю, что это не мне. Я почти научился различать моменты, когда он говорит со своим голосом в голове.       А еще я понимаю, что если этот парень останется жив, то нам будет грозить опасность. О нас тогда точно все узнают и тогда нам конец. Я так хочу, чтобы у Эйдана было будущее, что продолжаю молча идти по его стопам, даже не смотря на то, что знаю, как всё это выглядит. Прости меня. Я знаю, что всё это безумие. Но я так хочу, чтобы он жил. Жил за нас двоих, когда я не смогу. Больше всего на свете хочу, чтобы он жил дальше, даже когда меня уже не станет.       — Здесь. Отличное место. Тебе нравится, Лукас? — Эйдан снова пихает его носком ботинка в бок, а тот снова не унимается. Забирает у меня лопату и принимается копать.       Я сижу на корточках и чиркаю зажигалкой, подсвечивая. Парень не перестает мычать. Сова не перестает ухать где-то высоко над головой. Ветер по-прежнему шуршит еловыми ветками, а вокруг всё подозрительно хрустит, трещит и шелестит. Всё еще оглядываюсь. На часах давно за полночь. Вряд ли здесь будет кто-то еще, но эта паранойя меня не отпускает. Вырытая яма становится всё глубже, мычание паренька громче, его голос становится всё более охрипшим, а боль головная расползается и отдается тошнотой. Еловая шишка падает мне за шиворот и я вскрикиваю от ужаса. Эйдан говорит, чтобы я заткнулся и не орал, а я пытаюсь дышать глубже, чтобы восстановить дыхание.       Спустя час маленькая ямка напоминает полноценную могилу. Я стою на краю и протягиваю Эйдану руку, помогаю из нее выбраться. Он откидывает лопату, отряхивает грязные руки, снова подходит к Лукасу и пихает его в бок.       — Эй, ты там уснул что ли? Нам пора прощаться, засранец.       — Черт, Боже… — я достаю сигарету из пачки, прикуриваю, пока Эйдан тащит его к могиле.       Эйдан хватает его за ноги и подтаскивает ближе к маленькому обрыву, а затем толкает ногой и тот благополучно проваливается внутрь. Снова что-то хрустит, и он мычит еще громче прежнего. Эйдан обходит его вокруг, смотрит сверху вниз, улыбается привычной улыбкой с ямочками, встает и берется за лопату, зачерпывает горсть земли и присыпает его сверху.       — Ты его живьем решил закопать что ли?       — А как? Я не хочу его резать, я ведь не какой-то кровожадный ублюдок.       — В смысле? Он ведь будет мучиться там, Эйдан… Господи… Что ты творишь?       — На то и расчет вообще-то, — он продолжает спокойно зачерпывать землю и кидать её в могилу, а я снова пытаюсь глубоко дышать, лишь бы справиться с чертовым стрессом. Надеюсь, я это просто забуду. Как можно скорее.       Когда он заканчивает, то притаптывает землю сверху, а затем забрасывает ее мхом и сухими ветками, как в случае с Лэнгдоном. Мельком я вспоминаю и про него тоже, а потом про Чарли и про его звонок и моя голова начинает еще больше раскалываться от боли. Твою мать, прости меня, умоляю.       — Останемся здесь ненадолго, надо убедиться, что он не выберется. И подбери свои окурки, ты ведь не хочешь, чтобы нас нашли.       — Он, блять, связан, как рождественская елка и закопан. Как он оттуда выберется!?       — В таких делах перестраховка не помешает, — он садится на корточки рядом, забирает у меня пачку сигарет, вытаскивает одну грязными руками, я чиркаю зажигалкой. Огонь отражается в его мятных, теплых глазах.       — Ты самый сумасшедший сукин сын, которого я встречал, — я затягиваюсь и выдыхаю струйки синего дыма, — я хочу накидаться так, чтобы забыть это всё, как страшный сон.        — Для начала нужно будет уехать отсюда подальше. Да и знаешь, из Вайоминга тоже. Можем остановиться где-нибудь в Айдахо на пару дней, прийти в себя и всякое такое, — его дыхание кажется таким спокойным и умиротворенным, будто он только что занимался медитацией, а не закопал этого парня живьем.       — Прийти в себя!? После такого разве придешь в себя!?       Так или иначе, мы решили ехать в Айдахо без остановок и без сна. Необходимо было убраться отсюда, как можно быстрее. Потому что с утра начнется шумиха. А как сказал Эйдан, старуха Глиссан, скорее всего, перероет весь Вайоминг в поисках своего сына, чем смирится с его пропажей. Обнадежил прямо, мать его.       Уже через три часа мы были в Айдахо-Фолс, но заселяться никуда не стали, потому что на часах было почти четыре утра, и вид у нас был тот еще. Мы припарковались у супермаркета и с дороги вырубились прямо в машине. Проснулись к обеду и снова начали искать мотель. А второе на очереди, что я начал искать я, это ближайший бар. Моей сегодняшней целью было надраться до умопомрачения, чтобы к чертям забыть всё, что случилось этой ночью.       — Намути мне «Мятный Джулеп» и один «Виски Колинз», — я протягиваю смятую десятидолларовую купюру, бармен смотрит на меня с подозрением, но не возражает. Я глотаю обе порции почти сразу.       — Обычно их пьют медленнее.       — Сегодня не тот день, — протягиваю еще одну смятую купюру, — два «Виски сауэр».       Я глотал их один за другим, даже счет потерял. И коктейлям, и времени. Так много я давно не пил. Когда оглянулся в окно, было уже темно, а бармен мне всё подливал и подливал и больше не смотрел на меня с этим подозрением. Лишь спрашивал периодически, что у меня стряслось, что я так приложился к алкоголю, а я не мог ему сказать про всю эту ситуацию с Лукасом и тем, что произошло. Вместо этого я сказал ему то, что меня гложело не меньше ситуации с закопанным живьем Лукасом.       — Я умираю, Сэм, — я прикасаюсь губами к голубой трубочке и втягиваю сладкий глоток, на языке ощущаю вкус «Блю Кюрасао», — могу ведь я накидаться напоследок? Что мне уже терять, а?       — О чем это ты, приятель?       — Док сказал, что мне осталось от четырех месяцев до года, так что… — снова делаю глоток, — я хочу так напиться, чтобы забыть об этом. Чтобы забыть обо всём. У тебя есть такой коктейль? Который мне поможет в этом.       — Мне жаль, но боюсь, что нет, дружок. Может, тебе плеснуть лимонной водички?       — Лучше плесни двойного виски.       Я пил до тех пор, пока был в сознании, а когда пришел в себя, то вообще не понял, где я нахожусь. Крошечная комната, похожая на номер в мотеле, я почему-то полностью голый. Оглядываюсь в поисках своих вещей, нахожу их валяющимися на полу. Какого хера я голый? Пытаюсь встать с постели, но взглядом натыкаюсь на лежащего рядом парня. Голого. Полностью голого. На его теле кровь. Достаточно много крови. Я окидываю его взглядом, и моё сердце колотится, как проклятое. Что я делаю с ним в одной постели? Кто он нахуй такой? Его руки привязаны к перекладинам кровати, перетянуты чем-то похожим на изоленту. На руках и на шее кровавые укусы. Кровь засохшими струйками тянется от шеи до самого живота. Разбитые губы кровоточат. У него кошмарный вид. Пытаюсь вспомнить, что вчера было, но у меня не выходит. Голова раскалывается, во рту пересохло. Его заклеенные запястья покраснели и распухли, рыжие, почти красные волосы раскинулись по его телу, частично перепачкавшись в крови. Вся эта кровь его? Пытаюсь вспомнить, кто он такой и что это за место, но не могу. Ничего не помню.       — Эй! — дергаю его за плечо, он невольно жмурится, а затем нехотя открывает глаза, смотрит на меня с улыбкой, бирюзовые глаза кажутся яркими в солнечном свете, — какого хера тут произошло? Где я?       — Кай, вспомни маяк Грасси-Айленд. Иди к маяку. Ты видишь его свет?       — Какой нахуй маяк!? Что я здесь делаю!?       — Вспомни маяк, Кай, иди к нему.       — Ты что, спятил, придурок!?       — Маяк Грасси-Айленд, вспомни его, Кай.       Я тру свои глаза, название кажется мне таким знакомым. Я его уже слышал. Я уже там был. Маяк Грасси-Айленд. Я точно там был. Я зажмуриваюсь еще сильнее и пытаюсь вспомнить. С него всё началось. Ранее утро. Пузырек ксанакса. Красные длинные волосы. Заблёванные ботинки. Мятные глаза. Дорога. Огонь. Мой дом и Лэнгдон. Миллион ярких коктейлей. Его горячие губы. Его единственное обещание. Придорожные мотели. Дайнеры с банановыми вафлями и горячий шоколад. Эйдан. Они возвращаются ко мне словно вспышки и моя жизнь будто снова соединяется по кускам в единую картинку.       — Эйдан, Господи… — я сажусь рядом, выдыхаю и снова в ужасе оглядываю его тело, — какого черта произошло? Почему ты такой?       — Может, ты меня освободишь? Руки что-то онемели.       — Да, извини, — я отдираю изоленту с его покрасневших запястий, — что вчера произошло? Кто с тобой это сделал?       — Ты не помнишь? — он удивляется так, что я настораживаюсь.       — Помню, что пил, как лошадь в баре Сэма. Так звали бармена. Нормальный парень, налил и даже документы не спросил, мне такое по нраву. А потом я отрубился ко всем чертям, я выпил там наверное миллион коктейлей, а просадил и того больше.       — Это всё? Больше ничего не помнишь?       — Помню стейки в Йеллоустоуне и дурацкие брелоки с бизонами. А еще помню мужика, который разбил себе башку, катаясь на механическом быке. Кровищи столько было, жуть просто. Помню, как к тебе клеился какой-то придурок в баре «Баффало Билла», потому что со спины спутал тебя с девчонкой, а ты дал ему в рыло. А потом всю дорогу оттуда ты говорил, что он кретин у которого глаза на заднице, а я смеялся над тобой, потому что с твоими волосами тебя и вправду не сложно спутать.       — Господи, а кроме этого дерьма ты что-то еще помнишь? Эту ночь, например? — Эйдан говорит это с каким-то странным чувством, будто пытаясь убедиться в том, что я точно не помню.       — Эту ночь? Я же говорю, я нажрался, как шакал, я не помню нихрена.       — Ясно… — он кивает головой, накидывает на себя халат, тянется к пачке.       — А что было-то? Кто меня забрал из бара?       — Я и забрал, — он прикуривает, тянется за пепельницей.       — Я сильно накидался, да? — я накидываю халат, сажусь рядом, — вел себя, как недоумок?       — Вовсе нет, — Эйдан говорит об этом сдержанно, смотрит куда-то в окно, а я смотрю на его шею, которая буквально усыпана засосами и кровавыми укусами. Моими?       — Что с твоей шеей? Это я сделал? — я прикасаюсь к ней пальцами.       — Ага, — он молча кивает, снова затягивается, меня начинает угнетать эта атмосфера забвения.       Эйдан спокойно стряхивает пепел в подготовленную пепельницу, снова затягивается, выдыхает, затем переводит на меня знакомый взгляд, немного настороженный, но осторожный, и говорит, глядя мне в глаза:       — Кай, я сейчас тебе кое-что скажу, ты только не кипятись, ладно? — Эйдан произносит, а мне уже становится страшно, — этой ночью мы с тобой переспали.