До смерти

      «Эйдан»       Кай молча таращится на меня, пытаясь вспомнить, но видно, что ничего вспомнить не может.       — Вау… — всё, что он в принципе говорит после долгой паузы, а затем спрашивает: — почему я должен кипятиться?       — Ну, — а я вспоминаю, как он обычно в ужасе убегает, когда я делаю лишние действия, — потому что обычно ты так реагируешь.       — Я не злюсь, — на лице мелькает легкая улыбка, — паршиво, что я ничего не помню. Вообще ничего не помню. А ты, ты помнишь?       — Еще как.       — И… как это было? — снова смущенная улыбка.       Когда я вспоминаю это снова, у меня мороз по коже бежит.       Ночью, когда я притащил его из бара, он едва на ногах стоял, а когда мы зашли в номер, так и того упал и протаранил лицом журнальный столик. Просил еще «парочку коктейлей», а я пытался уложить его в постель, говорил, что хрен ему, а не коктейли, он ведь и так был не в себе.       — Ха-ха-ха, Боже, ты такой милый, когда пытаешься мне что-то запрещать, Эйдан, — он смеялся пьяным смехом и прикасался к моему лицу, — само очарование, честно.       — Кай, тебе нужно в душ, пойдем, — я хватал его за руку и тащил в сторону уборной, а он поначалу пытался меня отпихнуть, а потом сдался после парочки неудачных попыток.       — Черт! Ты придурок, что ты творишь, Эйдан!? — Кай пытался закрыться прозрачной шторкой, когда я включил холодную воду. А потом завизжал, как ошпаренный, кричал, что я говнюк и ублюдок, что он не для того проглотил столько коктейлей, чтобы так нелепо протрезветь, кричал, что я мудила и много всяких нелицеприятных эпитетов, от которых в какой-то момент меня начало подташнивать и я заехал ему по роже, — что ты делаешь?       Он посмотрел на меня так обиженно, что на секунду мне показалось, что он и вправду протрезвел. Стоял и прижимал руку к своей покрасневшей щеке, после чего снова послал меня куда подальше и собрался уходить. А я хватал его за плечи, пытался уложить в постель, да успокоить, но разве его успокоишь?       — Твою мать, Эйдан! Я хочу выпить, — он лежал и смотрел на меня так умоляюще, что его взгляд казался уставшим и обессиленным. Нежный взгляд снизу вверх, каким он был у него всегда. Я придерживаю его за плечи и не даю подняться, не хватало еще того, чтобы он свалил куда-нибудь и потерялся ко всем чертям.       — Ты совсем недалекий? Забыл про свои приступы? Ты в курсе, что ты можешь потеряться? Или ты всерьез думаешь, что я буду ходить за тобой по пятам, как бы с тобой ничего не случилось? — я кричу ему в лицо, — я тебе не ёбаная нянька, так что закрой свой рот и ложись спать, Кай!       — Ха-ха-ха… — Кай начинает хохотать, как умалишенный, а затем прикасается к моим рукам, поглаживает их кончиками пальцев и приятное тепло разливается по коже, — мне нравится, когда ты со мной такой.       Он поворачивает голову и нежно прикасается губами к моей руке, целует ее снова и снова, берет в свои руки и проводит языком по кончикам пальцев. Я не отвожу от него взгляда, пока мой палец полностью не исчезает у него во рту.       — Кай, ты должен остановиться.       — Ммм… — он отрицательно кивает и продолжает прикасаться губами к моим рукам.       Маленький огонек вспыхивает где-то у меня в желудке и отдается легким покалыванием на губах. Я медленно приближаюсь к его лицу и легко прикасаюсь к его губам, буквально едва касаясь. Провожу по ним языком, и сладкий привкус остается у меня во рту. Упираюсь руками в постель, нависаю над ним всем своим весом и нежно целую, стараясь не прикасаться к нему руками, потому что знаю, что он будет визжать. И чем дольше я касаюсь его, тем сильнее разгорается чертов огонь. Его тепло буквально обжигает моё тело этим диким желанием. Я отрываюсь от его губ и шепчу едва слышно:       — Мы должны остановиться, Кай.       — Что, серьезно? Не отрывайся от меня, — он тянется к моим губам и снова целует, мягко шепчет: — пожалуйста.       — Кай, это хреново кончится.       Желание растет с каждой секундой и становится почти неконтролируемым. Я гляжу на его влажные губы, на его нежное, слегка покрасневшее лицо, на его глаза, которые смотрят на меня с любовью, и кажется, будто у меня сейчас снесет крышу. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, а пальцы болят от чертового покалывания.       Я снова прикасаюсь к его губам, сначала легко, а потом всё глубже, желание и странный огонь, кажется, заволакивает собой всё и остается только возбуждение, настолько сильное, что моя рука сама тянется к его горлу. Я сжимаю его своим пальцами и еще сильнее вгрызаюсь в его губы. Спустя несколько секунд его глаза становятся больше и смотрят на меня с каким-то страхом. А меня так сильно накрывает, что я не могу уже от него оторваться. Не могу, даже если бы захотел. И чем крепче я сжимал его горло, тем громче кричал мой голос:       — Эйдан, хватит! Отпусти его!       — Эйдан, прекрати, мать твою! Ты меня пугаешь! — он пытается отвернуться, смотрит на меня с ужасом, — убери от меня руки!       — Я не могу, — говорю с придыханием, а это чертово желание всё растет и растет, в глотке сохнет, я сжимаю свои пальцы еще крепче.       — Блять, Эйдан, хватит!       Я сажусь на него сверху, одной рукой сжимаю его глотку, второй пытаюсь удержать его руки, когда он начинает цепляться за меня своими пальцами. Я завожу их у него над головой и снова вгрызаюсь в его губы, в его нежную, бледную шею. Кай начинает сопротивляться, сначала не очень уверенно, а потом всё рьянее.       — Эйдан, ты делаешь ему больно, хватит!       Он так неистово брыкается, что я сильнее сдавливаю его своими бедрами и сжимаю запястья так крепко, что они хрустят. В какой-то момент Кай начинает кричать, я убираю руку с его горла и затыкаю ему рот. Огонь разгорается всё сильнее. В моей голове только возбуждение, его крик и мой собственный голос.       — ОСТАНОВИСЬ, ЭЙДАН!       Остановиться я уже не мог, как бы не хотел. Я содрал с него мокрую одежду, а когда начал расстегивать свои брюки, он укусил меня за руку, а затем снова закричал:       — Умоляю, Эйдан, не делай этого, прошу! — его крик становится безысходным, безумным, оглушительным, — пожалуйста, ты не можешь со мной так поступить!       — Прости, ты сам нарвался, я тебя предупреждал, — я раздвигаю его ноги и пролезаю вперед, его тонкие запястья всё еще в моих руках, заведенные за голову, его мокрое от слез лицо в ужасе смотрит на меня, как на монстра. Но разве я был кем-то другим?       — Пожалуйста, остановись, умоляю, Эйдан, я не хочу переживать это снова! Его охрипший крик заполняет комнату, а я прижимаюсь к нему еще сильнее, оказываясь внутри.       — Ты несносный ублюдок, Эйдан!       Тогда он умолял меня, просил, он кричал, снова и снова, а я толком его и не слышал. Всё моё тело горело, и я должен был это прекратить. Я прижимал его к себе, вгрызался в него всё сильнее, сжимал его запястья до боли, а он кричал и кричал, он так громко кричал, что буквально перекрикивал мой собственный голос в голове. В ушах гудело и звенело, а огонь постепенно сходил на нет.       — Прекрати, я умоляю тебя, Эйдан… — Кай лежит подо мной и всё еще пытается кричать, но не может, потому что посадил голос, а потому из него выходит только сиплый, убитый горем, шепот.       Я утыкаюсь носом в его мокрые волосы, сжимаю еще крепче в своих руках, а когда этот огонь окончательно гаснет, только тогда я понимаю, какого черта я натворил. Заглядываю в его измученное лицо, в его полные ужаса глаза, отпускаю руки, а он смотрит на меня, как на чудовище, впервые за всё это время.       — Зачем? — он спрашивает сломанным шепотом, — зачем ты заставил меня переживать это снова?       — Черт, — только в этот самый момент я понял, что я натворил. Именно в тот момент, когда он задал мне этот вопрос. Когда посмотрел на меня этим взглядом, я понял это только тогда.       А потом подумал, что именно по этой причине я убил Лэнгдона, потому что хотел, чтобы он ответил за ту боль, которую причинил Каю. А теперь я сам был на его месте. Я был тем его кошмаром, который он так отчаянно пытался забыть. Эта мысль меня просто добила в ту ночь. Я смотрел в его глаза с этим диким сожалением и нихера не мог с этим поделать.       — Ты кретин, нахуя ты это сделал!? — он с силой отталкивает меня и отходит подальше, заворачивается в халат и смотрит на меня с ужасом в глазах, — ты что, совсем ёбнулся, Эйдан!?       — Черт… черт… какого хера я натворил? — я смотрю на него, на себя, на смятую постель, на мокрую одежду, лежащую на полу и поверить до сих пор не могу, что я это сделал, — какого черта…       — Это я, блять, тебя спрашиваю, какого черта, ты, ублюдок!?       — Черт… я не хотел, Кай… — я мотаю головой, хочу извиниться, но знаю, что он ненавидит это больше всего, — как я могу… как я могу это исправить?       — Никак, долбоеб! — он хватает переполненную окурками пепельницу и швыряет в меня, она пролетает в паре дюймов от головы и ударяется о стену, засыпая бычками всё вокруг, — я ненавижу тебя! Ненавижу!       Он нервно закуривает, одну, потом вторую, третью, курит и тяжело дышит, пытается успокоиться, а я всё еще не могу отвести взгляда от смятой постели. Тогда я, наверное, впервые в жизни так возненавидел себя, что было паршиво даже поднимать на него взгляд. Как я мог так поступить с НИМ? Он этого не заслужил. Я должен был его защитить. Я должен был быть для него исключительным, единственным с кем он чувствует себя в безопасности. Я ведь так хотел этого. Я ведь сказал, что не причиню ему боли.       — А теперь ему требуется спасение от тебя самого. По-другому и быть не могло, Эйдан.       — Это ведь можно как-то исправить? — я спрашиваю едва слышно, — пожалуйста, скажи, что можно, Кай.       Он ничего мне не отвечает. Встает с подоконника, тянется в мини-бар за маленькой бутылкой джина и высасывает её буквально в один присест, докуривает сигарету, бросает окурок в пустую бутылку, оставляет на подоконнике. Затем встает, подбирает с пола моток изоленты и швыряет его мне в лицо.       — Можно. Я сделаю с тобой то же самое!       — Что? — мне показалось тогда, будто я ослышался. А потом показалось, что он пошутил. Но он не пошутил. Он просто был настолько зол на меня, что хотел лишь одного — мести. Ведь я Кая научил ей. Я научил его больше не терпеть. И тогда он не стал терпеть. Впервые решил ответить.       — Что слышал, блять! Ложись на постель!        Его мести я не боялся. Тогда я испытывал нечто другое. Сожаление, вину, пожалуй, только из чувства вины и желания облегчить его состояние я согласился на его условия. Если он думает, что ему станет от этого легче — пусть так и будет.       Кай встает на постель, грубо хватает меня за руки, каждую из них приматывает к перекладинам постели по бокам. Перематывает так, что выбраться самостоятельно я уже не смогу. На секунду меня это пугает. Что, если он отрубится или его хлопнет приступ. Но я не возражаю. Я сделал с ним нечто куда более ужасное.       Он садится на меня сверху, осматривает беглым взглядом, а затем прикасается губами к моей шее. Горячее, мягкое прикосновение почти сразу превращается в резкое, острое и болезненное. Я чувствую треск лопнувшей кожи и жгучую боль. Еще секунда и мне становится сложно сдержать чертов крик. Он отрывается от меня, осматривает с прежней ненавистью во взгляде, моя кровь перепачкала его губы.       — Тебе пиздец, Эйдан. Я обещаю.       После этой фразы он прикасается губами к моим ключицам, и я снова ощущаю, как лопается моя кожа, боль и дикий жар, меня словно обжигает раскаленным железом, и я начинаю визжать, как собака. А он прикасается ко мне губами снова и снова, а затем раз за разом рвет мою кожу. Он погрыз мои руки, от ужаса они трясутся и стучат костяшками пальцев по перекладинам постели. При чем этот ужас только в моем теле. В голове ужаса нет. Только огонь, который разгорается с каждой секундой всё ярче.       — Тебе страшно? — спрашивает, будто упиваясь.       — Нет, не страшно, — я мотаю головой, пытаясь улыбнуться, а эта чертова тягучая боль словно окутала моё тело.       — Я заставлю тебя бояться, Эйдан, — он стягивает с меня нижнее белье, опускается ниже и прикасается к члену зубами, слегка прикусывает, а этот дикий страх пробирает меня до костей. Чертов маленький ублюдок.       — Нет-нет-нет, Кай! Умоляю, остановись!       — Остановиться? Хер тебе, — он поднимает голову, а затем снова прикасается зубами и прикусывает еще сильнее, до боли, до ужаса.       — Блять, клянусь Богом, я тебе башку оторву нахер, Кай! Не смей, твою мать! — боль внизу такая, что у меня голова кружится, — сукин сын, я тебя убью, клянусь, я убью тебя, Кай!       — Фу ты, какой невежливый. Я же просто играю, дурачок, — он злобно скалится мне, на его зубах я вижу свою кровь, — ты со мной поиграл, теперь моя очередь.       Сказать по правде, я уже пожалел, что купился на это и позволил ему себя связать. У этого маленького говнюка ненависти внутри было больше, чем у меня. И он явно понимал, что с ней делать. Он пролезает между моих ног, его влажные волосы касаются кончиками моего живота, Кай проводит по нему языком, а затем так же сильно прокусывает, я снова кричу, как сумасшедший, а боль новой волной расползается по телу. Кровь медленно стекает длинными прямыми струйками. Моё тело горит от боли. Пожалуй, физическую боль я не чувствовал слишком давно, так давно, что на секунду она уносит меня куда-то в далекое детство, во времена, когда я был беспомощным ребенком. Таким же я ощущал себя и сейчас, и было в этом что-то паршивое, если говорить начистоту.       — Эй, не смей отключаться, Эйдан, мы еще не доиграли, — Кай щелкает пальцами перед моим лицом, скалился окровавленной улыбкой, пролезает между моими ногами и приближается ко мне ближе.       Когда он пытается вставить в меня свой член, мне становится страшно. По-настоящему страшно, не так, как это бывает, по приколу, а на самом деле. От этого страха у меня мороз по коже бежит. Я не отрываю от него глаз, а он облизывает свои окровавленные губы и снова улыбается мне злобной улыбкой. А затем хватает меня за горло и вжимается в меня всем телом. Крик разносится по всему номеру, и на мгновение я слышу, как кто-то стучит нам в стену. Кай затыкает рукой мой рот и продолжает медленно двигаться.       — Эйдан, закрой свой рот нахуй, — Кай шепчет и прижимается ко мне сильнее, его горячее дыхание над моим ухом кажется таким сухим.       — Больно, мать твою.       — Да мне насрать, — Кай шепчет едва слышно, а затем я снова чувствую, как он вгрызается в мою шею, в один из тех лопнувших укусов, который он оставил раннее.       Запястья горят от боли, кожа горит от боли, задница горит от боли, в тот момент, по-моему, на мне не осталось места, которое бы не горело от боли. И похоже, Кай был весьма этому рад. В какой-то момент, он схватил меня за лицо и так сильно вцепился в мои губы, что снова что-то лопнуло, кровь начала заливать мой подбородок, а он не отрывался от них. Желание, боль, страх, влечение смешалось в какой-то нездоровый коктейль, и я понял, что запомню эту проклятую ночь навечно.       Его нежный, мягкий стон заполнил мою голову, его пальцы больше не впивались в мою кожу, а тело обмякло и лежало у меня на груди. Мои стертые до мозолей запястья горели. Я слышал своей кожей биение его сердца, жар его тела, его влажные волосы и тяжелое дыхание. Не уж-то засранец успокоился?       — Кай? — я тихо зову его, но он не реагирует. Его влажная голова лежит на моей груди, одна рука нежно обнимает моё тело, — Кай? Ты меня слышишь?       Но он мне больше не ответил. До самого утра.       — Так, как это было, Эйдан? — Кай вырывает меня из воспоминаний этой ночи, я оглядываюсь на него, на его перепачканное в крови лицо, на окровавленные кончики его голубых волос, на его вопросительный взгляд, — м?       — Незабываемо, блять. Просто поверь мне на слово.